Глава 24. В юности все думы лишь о сочном мясе

В юные лета все романтические помыслы сводятся к сытной трапезе.

Ильза достала три глиняные чаши и выложила в каждую по крабу. Самого крупного, широкопалого самца она с почтением поставила перед Гансом-Старшим, а из двух оставшихся самок выбрала ту, что побольше, и пододвинула Марте. Родители, глядя на такую заботу малютки, растрогались до глубины души — не зря, ох не зря они так баловали свою единственную дочку! — Батюшка, матушка, — звонко объявила Ильза, усаживаясь на лавку. — Давайте же отведаем наших крабов!

Она уже занесла руку над панцирем, как вдруг спохватилась: к такому деликатесу решительно не хватало подливки! Девочка со всех ног бросилась на кухню и вернулась с небольшим блюдцем, куда щедро плеснула яблочного уксуса. «По-хорошему сюда бы еще мелко рубленого чеснока добавить, — критически подумала она, — да только я со своим ростом его мелко не покрошу. Ладно, сойдет и так».

Снова устроившись за столом, Ильза взяла в руки теплую самку краба. Присматриваться долго не пришлось: запекшаяся золотистая икра уже сама аппетитно выглядывала из-под круглого щитка на брюшке. Не теряя времени, девочка ловким движением оторвала этот брюшной клапан, подцепила пальцами край ширового спинного панциря у самого основания и с силой потянула вверх. Щит с легким хрустом отделился, открыв её глазам целую гору плотной, золотисто-красной ароматной икры.

Увидев в маленьких ручках дочери плотный, размером с хорошее утиное яйцо кусок чистой золотой икры, Ганс-Старший окончательно лишился дара речи. «Святые угодники, сколько же в ней жира! — пронеслось в голове крестьянина. — Да в речных раках и сотой доли такой роскоши не сыщешь!» Вспомнив, по какой цене городские перекупщики забирают у рыбаков раков с икрой, Ганс мгновенно подобрался, а в глазах его вспыхнул деловой огонек. — Ильза, постой! — поспешно перехватил он руку дочери, которая уже собиралась отправить лакомый кусок в рот. — Не спеши. Дай-ка батюшка сперва сам попробует.

С этими словами Ганс-Старший ловко орудовал деревянными палочками, отломил крохотный кусочек золотистой массы и отправил себе в рот. Едва он сомкнул губы, как весь его рот заполнил невероятный вкус — он напоминал раковую икру, но был во сто крат нежнее, жирнее, слаще и ароматнее. Сметав этот божественный сок, Ганс отбросил всякие сомнения: эти болотные клешни не просто съедобны, они невероятно вкусны! Настоящее княжеское лакомство, куда там обычным ракам!

— Ха-ха-ха! — Ганс-Старший, чувствуя, как перед его мысленным взором открывается еще одна золотая жила для заработка, с величайшей нежностью посмотрел на дочку: — Ешь, доченька, ешь на здоровье, только не торопись.

Марта с великим сомнением перевела взгляд на мужа, но тот лишь уверенно и весело кивнул ей, после чего сам принялся споро вскрывать панцирь своего краба. Вот только, сковырнув щиток со своего крупного самца, Ганс-Старший озадаченно замер: внутри вместо золотисто-красной плотной икры обнаружилось нечто совсем иное — густое, маслянистое молочно-белое крабовое сало (молоки). Он удивленно перевел взгляд на чашу жены, затем снова на Ильзу и подумал: «Как же так? Отчего у них золото, а у меня молоко?»

Ильза подняла глаза и заметив полное недоумение на лице отца, который сидел со своими белыми молоками как вкопанный, мгновенно всё поняла. — Батюшка, — с самым невинным и детским видом протянула она, — а это что за белая кашка у тебя? И, не дожидаясь отцовского ответа, девочка сноровисто подцепила пальчиком добрый кусочек этого нежного крабового сала и мгновенно отправила себе в рот.

— Ах, как сладко! Батюшка, ты только отведай, — принялась Ильза нахваливать угощение Гансу-Старшему. — Это сало куда нежнее и слаще, чем моя золотая икра!

Услышав слова дочери, Ганс отбросил последние сомнения, отломил кусочек белой массы и отправил в рот. В тот же миг его язык ощутил удивительную, маслянистую густоту; поначалу это лакомство походило на нежное свиное сало, но было во сто крат слаще и таяло на языке, оставляя дивное послевкусие. — До чего же хорошо! — Ганс-Старший довольно закивал, не переставая жевать.

Когда с салом и икрой было покончено, под панцирем показались серые крабовые жабры. Они были точь-в-точь как у речной рыбы, и тут Гансу даже подсказки дочери не потребовались: он сам сноровисто оборвал их вместе с горькими внутренностями — с первого взгляда было ясно, что это в пищу не годится.

Прибрав грязь, Ильза сбегала в горницу и принесла большие матушкины ножницы, которыми та обычно кроила холст да ровняла нитки. Девочка принялась аккуратно надрезать тонкие суставы и хрящи, доставая изнутри длинные волокна сочного бурого мяса.

Ганс-Старший попробовал этот кусочек из крабовой лапки и вновь на мгновение потерял дар речи. Мясо оказалось на редкость нежным, сладковатым и приятно пружинило на зубах — о таком дивном вкусе простой крестьянин в жизни своей не гадал. Расправившись с лапками, Ильза принялась за грозные щипцы.

С виду крабовые клешни были неуклюжими, угловатыми да еще покрытыми жестким черным пушком. Но стоило девочке с хрустом перерезать прочную кость, как изнутри показалось цельное, полупрозрачное плотное мясо. Ганс и Марта разом затихли, завороженно глядя на угощение. И без лишних слов было понятно: это мясо из клешней окажется еще слаще и богаче, чем то, что скрывалось в тонких ножках.

Когда от первого краба остались лишь пустые осколки, Ганс-Старший почувствовал, что аппетит его лишь разыгрался. Окинув взглядом двор и видя, что сумерки еще не полностью укрыли землю, он решительно поднялся из-за стола, подхватил большую ивовую корзину и ходким шагом направился обратно к заливным чекам.

И до того, как ночная тьма окончательно опустилась на холмы, Ганс-Старший вернулся под навес, удерживая в руках корзину, которая до самого верха была полна шевелящихся речных крабов. Ильза только глазами захлопала...

Крепкие крабы весом под четыре унции каждый были настолько сытными, сочными и жирными, что девочке и Марте с лихвой хватило по одному, чтобы наесться досыта. Ганс-Старший, который славился в роду отменным крестьянским аппетитом, сумел осилить четверых, после чего сыто откинулся на спину — больше в него не лезло.

Глядя на оставшуюся гору добра, которая едва умещалась в корзине, Ганс-Старший почесал затылок и поделился своими мыслями: — Завтра поутру соберусь и схожу в город. Надобно наведаться в тамошние ресторации да трактиры — авось хозяева купят у меня эту диковинку.

Прежний успех с диким чесноком и лесным барбарисом придал крестьянину немало смелости. Теперь он твердо верил, что продать горожанам этих болотных крабов не составит большого труда. Но едва отец заговорил о поездке в город, у маленькой Ильзы защемило сердце. Ей ведь не просто хотелось разок взглянуть на городские площади — она всей душой мечтала со временем перебраться туда всей семьей насовсем.

Да вот беда: в городе жизнь дорогая, без хорошей горсти серебра там и дня не проживешь. Девочка задумчиво посмотрела на копошащихся крабов и в её маленькой головке принялись стремительно крутиться шестеренки: «Крабовое мясо, спору нет, изысканное и вкусное. Да только здешние люди про то ведать не ведают! Стало быть, нашей семье придется самим тратить силы на уговоры да придумки, как этот товар расхвалить. А как только городские прознают, в каких канавах эти крабы водятся, они сами пойдут их ловить, и мы опять останемся ни с чем. Окажется, что мы лишь чужому дяде добрую службу сослужили». «Эх, как ни крути, а семья у нас слишком мала, рабочих рук не хватает. В этом суровом мире, где всё держится на тяжелом крестьянском труде, нам одним не выстоять». Впрочем, секунду спустя Ильза повеселела: «Коли рук не хватает — умом добирать надо! Моя главная сила — это знания прежнего мира. И пока я держу эти секреты в тайне, никто нас не обставит!» На её губах появилась хитрая улыбка: план был готов.

— Батюшка, — обратилась она к отцу, — не стоит нам продавать этих крабов живьем, как они есть. — Стоит какому-нибудь ресторатору взглянуть на них, он сразу смекнет, что это обычная болотная клешня из канавы, и гроша ломаного за них не даст. — А ведь нашему дому сейчас деньги позарез нужны, — с притворной грустью вздохнула девочка. — К тому же нас в усадьбе мало, сил на всё не хватает. — Вот сам посуди: стоило нам начать строить дом, как на холмах остался без присмотра весь барбарис. Ягоды перезрели и осыпались на землю, матушка от горя все глаза выплакала, а сделать мы ничего не могли — рук-то не было.

Марта, услышав слова дочери, вспомнила свои недавние слезы и невольно смахнула набежавшую слезу краем платка. Ганс-Старший взглянул на притихшую жену и у него у самого на сердце кошки заскребли.

— Батюшка, — Ильза решила подлить масла в огонь, — это сейчас мы за месяц управились. — А как родится у меня братец, так матушка и вовсе на год, а то и на два от тяжелых трудов отойдет, за младенцем приглядывая. — Батюшка, чтобы поднять и выучить сыночка, без звонкой монеты никак не обойтись!

Ганс-Старший крепко задумался: а ведь дочка дело говорит! Коли Марта понесет, её беречь надо, тяжелого в руки не давать, а как родится дитя — от него первые три года ни на шаг не отступишь. Взглянул он мысленно на их домашний кошель, где оставалось всего семь серебряных монет, и понял, что этого ничтожно мало. Случись в доме долгожданный сын, так на один только праздничный пир для общины всех этих денег не хватит! «Надо копить, — твердо решил про себя хозяин, — и как можно больше».

— Коли живьем не продавать, так как же тогда? — Ганс растерянно перебирал пальцами стебли в корзине, не зная, что и придумать. — Разделывать их надо да отдельно продавать, — как нечто само собой разумеющееся ответила Ильза. — В этих клешнях ценность — сочное мясо да жир, а вовсе не костяной панцирь. — Мы всю кость уберем, чистое мясо соберем, и кто тогда в городе догадается, из какого болота это лакомство добыто?

Вспомнив вкус нежных белых волокон из лапок и сочных клешней, Ганс-Старший согласно закивал: слова дочери казались ему на редкость разумными. Однако, поразмыслив еще немного, он озабоченно спросил: — Но коли мы мясо из панцирей вынем, не попортится ли оно в дороге? Я ведь приметил, что эти крабы во многом на речных раков похожи, а раков, сам знаешь, надобно живыми до котла доносить, иначе мясо прогоркнет.

Ильза сделала вид, будто крепко задумалась, подперев кулачком щеку, а затем неторопливо промолвила: — А что, если нам перетереть это мясо со специями да приготовить пасту? — Наподобие того мясного паштета, что староста на праздники держит.

Зимы в их краях бывали затяжными и суровыми, огороды покрывались плотным слоем снега, и земля не давала ни единого зеленого листика. В эти глухие месяцы главным спасением для крестьянских столов становилась соленая бобовая паста. Каждый год, едва завершался осенний сбор урожая, хозяйки принимались заваривать большие глиняные чаны с бобами. Делалось это просто: бобы сперва долго вымачивали, затем парили в котлах, смешивали со свежей колодезной водой, винной закваской и крупной солью, после чего чаны наглухо запечатывали холстом и обмазывали глиной. Два месяца томилась эта смесь в темноте, прежде чем превратиться в густую, соленую пасту.

Такая приправа была солона, пахуча и отлично помогала проглатывать пресную кашу. Но каким бы сытным ни было угощение, тяжело есть его изо дня в день, дважды в сутки, на протяжении четырех бесконечных месяцев зимней стужи. Оттого те семьи в общине, у кого водилась лишняя копейка, после созревания пасты любили пережаривать её на чистом свином жире, а самые зажиточные — вроде старого главы рода — добавляли туда мелко рубленное сушеное мясо. Так получался особый праздничный паштет двойной вытопки.

В прежние годы в доме Ганса-Старшего пережаривали бобовую пасту разве что со свиным салом, а о настоящем мясном паштете они и мечтать не смели. Но глава рода Конрад издавна дружил с отцом Ганса, старым Ландбертом-Старшим, и каждый Новый год с великим почетом присылал ему в дар небольшой запечатанный горшочек с этой роскошной приправой.

Эту редкую ценность мачеха Гертруда доставала из кладовой лишь в первый день праздника, позволяя каждому члену большой семьи зачерпнуть лишь по одной крохотной ложечке, чтобы сдобрить праздничную кашу. В том паштете из дома старосты мяса было в избытке, а янтарного жира хозяева не жалели — он так и блестел на солнце. И когда маленький Ганс, вооружившись своей ложкой, бережно выковыривал из серой бобовой массы редкие коричневые крупинки настоящего мяса, в его детской душе зародилась великая, заветная мечта: вот вырастет он, станет богатым и сильным хозяином, и тогда велит наварить целый чан паштета из одного лишь чистого свиного жира и сочного мяса, да так, чтобы ни единого боба там и близко не было!

И вот теперь, когда из глубин памяти всплыли эти давние детские грезы, у тридцатипятилетнего Ганса-Старшего загорелись глаза. В конце концов, теперь он сам — полноправный хозяин в своей усадьбе, его слово — закон, так отчего бы не попробовать вытопить чистый свиной жир вместе с этим дивным крабовым мясом?

Они тут же разожгли огонь и сварили еще шесть крабов: трех круглых самок и трех острохвостых самцов. Втроем они принялись за работу и довольно быстро набрали целую глубокую миску чистого нежного мяса — благо, глиняные чаши в доме Ганса были на редкость широкими и вместительными.

Когда мясо было готово, Марта поставила на огонь тяжелую сковороду и растопила добрый кусок свиного сала. Едва прозрачный янтарный жир в зашипел и подернулся легким дымком, она аккуратно выложила туда всю крабовую массу вместе с золотистой икрой и маслянистыми молоками, после чего убавила огонь до самого малого, оставляя смесь томиться.

Марта выждала ровно столько времени, сколько обычно требовалось для перетопки праздничной заправки и сняла сковороду с огня. Так на вечернем крестьянском столе Ганса-Старшего появилась чаша со свежим, истекающим ароматом крабовым маслом — золотистым паштетом «Желание».

Чистый свиной жир отливал на свету жидким золотом, в нем мягкими искорками светилась темно-красная крабовая икра, перемешанная с белоснежными волокнами нежного мяса и густыми молоками. От одного лишь взгляда на это великолепие у Ганса-Старшего, который совсем недавно одолел четырех крупных крабов, вновь подвело живот от голода. Он протянул руку, взял со стола пышную лепешку, которую Марта утром испекла к вечерней похлебке, перевернул её корочкой вниз, подцепил ложкой добрый кусок исходящего паром крабового паштета и густо намазал лепешку сверху. Ганс поднес угощение к губам и сделал первый большой кусок — рот его в тот же миг наполнился сочным, невероятно свежим и сытным соком, а густой аромат благородной снеди заставил зажмуриться от чистого, неподдельного блаженства.

Результат превзошел все его самые смелые ожидания! Ганс-Старший почувствовал, как к глазам подступают горячие слезы восторга: паштет, вытопленный из одного лишь чистого свиного жира и сочного крабового мяса с икрой, на вкус оказался во сто крат богаче и слаще, чем тот знаменитый мясной паштет из дома старосты!