Глава 26. Деревенские жители в большом городе

Удерживая за пазухой невероятное богатство — шестьдесят серебряных солидов! — Ганс-Старший выходил из ворот «Трактира Четырех Морей» точно во сне. Подумать только: кувшин паштета из обычных болотных клешней, перетопленных со свиным салом, ушел за целых десять серебряных! И ведь нашлись же люди, что выложили такие деньги разом, да еще спорили, кому достанется! Мир этих городских господ был для простого крестьянина полной, немыслимой загадкой.

Впрочем, какое ему дело до их чудачеств? Ганс-Старший крепко прижал локтем корзину, где на самом дне, укрытые под мешком с сухими лепешками и бадейкой для воды, покоились тяжелые слитки: как ни крути, а серебро теперь его!

Помня о богатстве, Ганс первым делом свернул на торговую улицу и вместе с дочкой впервые в жизни переступил порог городской меняльной лавки «Вечный Урожай».

— Деньги обменять надобно, — степенно молвил Ганс-Старший, стараясь в точности повторять движения стоявшего впереди зажиточного купца. Он выложил один серебряный слиток на высокую дубовую стойку.

Сидевший за конторкой приказчик сноровисто подхватил металл, перевернул его клеймом вверх и зычно прокричал на всю лавку: — Слиток литого серебра в пять унций, чекана весеннего сезона из ведомства «Вечного Урожая», одна штука! — К выдаче четыре связки мелкой монеты, да еще девять сотен и пятьдесят медных грошей!

Видя, что серебро из рук трактирщика без лишних вопросов приняли в главной меняльной лавке, Ганс-Старший облегченно перевел дух: по крайней мере, эта бездонная гора меди — чистая правда.

Опасаясь привлечь к себе лишнее внимание городских пройдох, хозяин не стал менять остальные слитки. К тому же за каждый обмен лавка забирала себе малую пошлину в пятьдесят грошей и у Ганса от такой растраты сердце кровью обливалось. Забрав тяжелые связки, он поспешно вывел Ильзу на улицу.

Первым делом они направились к мясным рядам. В городе было всего четыре крупные мясные лавки и Гансу пришлось обойти их все до единой, забирая в каждой по три фунта чистого свиного сала, пока в его мешке не скопилось добрых двенадцать фунтов сырья. В те времена домашний скот держали на вольном подножном корму, свиньи много бегали по перелескам и оттого были поджарыми, а чистого сала давали совсем немного. Одна лавка за день забивала от силы две-три головы, так что ради хорошего запаса жира крестьянину пришлось знатно потоптать сапоги по рынку.

Пока они кружили между мясными рядами, дорога вывела их к широким дверям ткацкой лавки. Ганс-Старший взглянул на тяжелую вывеску и вспомнил, что его Марта ткать на станке не умеет, а значит, отныне всю одежду для дома им придется покупать за звонкую монету. Недолго думая, он поправил коромысло и вошел внутрь, неся Ильзу в её корзине.

Вся передняя часть лавки была занята длинным прилавком из темного дерева, за которым тянулись высокие полки. На них в два яруса, плотно прижавшись друг к другу, стояли тяжелые рулоны готового сукна.

По городскому обычаю, покупатели оставались по одну сторону прилавка, а молодые лавочники по другую. Две стороны вели неторопливый торг, после чего парень за стойкой, повинуясь воле гостя, стаскивал тяжелые свитки, разворачивал ткань для осмотра, мерил её деревянным локтем, отрезал кусок большими секачами и подсчитывал убыток.

Для маленькой Ильзы всё здесь было в диковинку. В прежней жизни ей ни разу не доводилось бывать в старинных мануфактурах — одежду-то покупали готовой, в ярких пакетах, да и в этом мире она выбралась в город впервые.

Завидев крепкого крестьянина с широкими корзинами, к ним тут же поспешил круглолицый паренек-подавальщик с приветливой улыбкой: — Почтенный хозяин, добро пожаловать! Сюда, прошу вас. — Что подбирать изволите? Желаете ли взглянуть на наше простое холщевое сукно или вас интересует тонкое выбеленное полотно?

Ганс-Старший за свою жизнь носил лишь грубую одежду домашней выделки, которую ткали бабы в большой усадьбе, и разницы между городскими тканями не знал. Но чувствуя, как за пазухой приятно давят тяжелые слитки, он ничуть не оробел и веско молвил: — Достань-ка мне по целому рулону и того, и другого, я сам погляжу.

— Будет исполнено, хозяин! — весело отозвался парень и мигом выкатил на прилавок два тяжелых свитка: один — серо-бурого оттенка, другой — нежного, водянисто-красного цвета. — Извольте взглянуть! Этот бурый холст — грубый, прочный, для верхней рабочей одежи лучше не сыщешь: и сносу ему не будет, и грязь болотная не видна. — А вот это нежное сукно — настоящая тонкая бязь, её везут прямиком из столичного округа! Поглядите, какая нить тонкая, как ласково к руке ложится. Ежели вашей юной барышне на праздничное платье пустить — первой красавицей на селе станет!

Ганс пощупал бурый холст: на ощупь он был точь-в-точь как его собственный кафтан, и крестьянин понял, что здешнее «простое сукно» — это та же самая ткань, которую ткали у них в деревне. Зато когда он провел ладонью по водянисто-красной бязи, сердце его дрогнуло: ткань была мягкой, гладкой, словно пух, и приятно холодила пальцы. Он невольно спросил: — И почем же будет это тонкое полотно?

— За один локоть просим двадцать два медных гроша, а за целый рулон отдадим за две серебряные монеты.

Цена кусалась — тонкая ткань стоила больше чем вдвое против обычной. Ганс знал, что бабы в усадьбе отдавали свои домашние свитки перекупщикам всего по одной серебряной за штуку. Он перевел взгляд на темный рулон: — А за простой холст что просите? Лавочник: — Простой холст — по пятнадцать грошей за локоть, а за весь свиток возьмем одну серебряную монету да две сотни меди.

В одном рулоне было ровно сто локтей ткани, и брать целиком, спору нет, выходило выгоднее. Однако Ганс-Старший прикинул в уме: здешний простой холст обходился на целых две сотни грошей дороже, чем тот, что ткали деревенские бабы у домашнего очага.

Заметив, что покупатель колеблется, круглолицый паренек сноровисто развернул бурый рулон на добрых пять-шесть локтей, пустив ткань красивой волной по прилавку: — Вы только поглядите, почтенный хозяин, какая краска! Наш красильщик дела своего мастер, цвет глубокий, прочный. В отличие от домашней деревенской варки, наша одежа после первой же стирки не полиняет и серыми пятнами не пойдет.

Услышав про прочную краску, Ганс-Старший дрогнул. К тому же в кармане у него звенело свежее богатство, а потому он решительно кивнул: бурый рулон он забирает.

Видя, что сделка совершена, лавочник сделался еще ласковее: — Почтенный хозяин, неужто не порадуете куском цветной бязи вашу маленькую барышню?

Ганс-Старший опустил глаза и посмотрел на Ильзу, которая к этому времени уже выбралась из своей корзины, уцепилась ручонками за край высокого прилавка и, привстав на цыпочки, со всевозможным прилежанием вытягивала шею, заглядывая внутрь лавки. Взгляд отца потеплел: его дочка за все свои шесть лет еще ни разу не носила яркой, цветной одежды. Была не была, сегодня он купит целый свиток! — Ладно, — обернулся Ганс к парню за стойкой. — Давай и рулон этой твоей тонкой бязи, гулять так гулять.

Лавочник аж расплылся в широкой улыбке. Обычно деревенские мужики, коли и забредали за тонким сукном, брали от силы локоть-другой — девке на ленты да на воротник. Кто бы мог подумать, что этот простой с виду крестьянин с коромыслом заберет целый свиток разом! Не зря старый мастер в лавке говаривал:«По одежке гостя не суди, встречай каждого с поклоном — и кошель твой никогда не опустеет».

Впрочем, лавочник ошибся в своих мыслях. Ганс-Старший впервые в жизни покупал ткань на городском рынке: хоть он и слышал слова парня про продажу в розницу по локтям, в его упрямой крестьянской голове просто не было такой мерки — коли брать вещь в дом, так брать целым рулоном!

Пока взрослые считали деньги, Ильза, вдоволь наглядевшись на полки, наконец выбрала то, что было нужно ей самой. — Батюшка! — девчушка изо всех сил дернула отца за край кафтана, указывая пальчиком на дальний угол. — Купи мне еще вон того сукна, темно-синего! Я хочу, чтоб матушка сделала мне из него настоящий полог для кровати!

Как только Ильза упомянула полог, Ганс-Старший тут же вспомнил: в их доме лишь одна старая, изъеденная временем москитная сетка. — Ладно, — тут же отозвался он, обращаясь к лавочнику: — Потрудись отмерить нам еще и этого синего холста.

Лавочник, видя, что гость разошелся не на шутку, сделался еще услужливее: — Почтенный хозяин, коли на полог берете, лучше возьмите вот эту «летнюю» ткань. Она куда легче и дышит лучше, в жару под ней не задохнетесь. — А ту тонкую бязь, что барышня присмотрела, лучше пустить на верхнюю одежду да на постельное белье, в самый раз будет.

После слов лавочника Ганс вспомнил, что в доме у них всего одна постель на всех. — Хорошо, и того, и другого бери! — решительно кивнул он. — И в придачу — две ватных перины. — Будет сделано! — лавочник сноровисто закидывал товары в узлы и щебетал: — У вас глаз — алмаз, господин! — Из этой красной бязи выйдет дивное одеяло, а синяя — на подкладку пойдет, красота неописуемая! — А из остатков «летней» ткани на полог еще и на два полных кафтана останется — и вам, и вашей юной барышне на обновки хватит.

Ильза, услышав, что отец с ней будут при обновках, а матушка Марта — нет, тут же дернула отца за рукав: — Батюшка, матушке тоже купи красивую ткань на платье! Лавочник тут же подхватил: — Дочка-то у вас какая почтительная!

Эта похвала Илье была для Ганса слаще меда — куда приятнее, чем когда хвалили его самого. Он одобрительно похлопал дочку по плечу: — И то верно, дочка у меня самая заботливая. Выбирай сама, какую ткань для матушки взять. Ильза, долго не думая, выбрала для Марты рулон темно-красной, благородной бязи.

Когда пришло время платить, счет вышел немалый: простой холст — тысяча двести грошей, три рулона бязи — шесть тысяч, «летняя» ткань — восемьсот пятьдесят, да два тюка ваты — еще пятьсот. Всего вышло восемь тысяч пятьсот пятьдесят грошей, что составляло почти девять серебряных монет! Ганс-Старший, вздыхая о том, как дорого обходится жизнь в городе, достал из корзины два тяжелых серебряных слитка.

Видя, как простой крестьянин легко расплачивается серебром, лавочник внутри себя лишь диву давался: недаром хозяин наказывал в этом сезоне обходиться с деревенскими не хуже, чем с городскими господами. Видать, слухи верны — те, что торгуют барбарисом, озолотились по-настоящему.

Забрав сдачу в одну связку да четыреста пятьдесят грошей, Ганс-Старший наконец успокоился, серебро в его кармане было настоящим. Поскольку вещей набралось видимо-невидимо, Ганс оставил узлы на хранение в лавке, решив сперва нанят упряжку.

По соседству с извозчиками располагалась мебельная лавка. У самого входа стояли новенькие, сверкающие свежим красным лаком ночные горшки. Ильза тут же уцепилась за край прилавка и потребовала у отца купить сразу три штуки: два ей лично, и один — матушке. Тогда у них всегда будет сменный запас, чтобы пока один стоит в комнате, другие грелись на солнышке, дезинфицируясь от нечистот. Ганс-Старший решил, что дочка просит горшки в каждую комнату, и спорить не стал. Когда лавочник назвал цену в двести грошей за штуку, он даже бровью не повел: — Заверни три!

Лавочник, хоть и удивился, что деревенскому мужику нужно столько горшков разом, вопросы задавать не стал — может, он кому-то в подарок берет. Пока парень упаковывал товар, Ильза потянула отца дальше: — Батюшка, купи мне еще низкий столик! Ганс засмотрелся на красный лак, но тут его взгляд приковало нечто более внушительное: длинный резной стол, установленный на два массивных пятидверных комода. На такой можно было поставить и еду, и родовые вещи, под ним нашлось бы место для восьмиугольного стола, а в комодах — для хранения драгоценного сахара и печенья. Ганс смотрел на это великолепие и представлял, как пустоватая гостиная в его доме в один миг превратится в достойную залу.

— И почем же этот стол? — спросил он. — Три серебряных, господин! — ответил лавочник. Ганс прикинул: дороговато. Его отцу в деревне такой стоил всего двести грошей, правда, дерево своё было... Лавочник же, видя сомнение в глазах клиента, тут же завел песню про лакировку, сквозь которую видно отражение, да про редкое «красное дерево», которое само по себе пахнет и отпугивает всякого червяка. Ганс сунул нос в открытый ящик — и правда, потянуло тонким, дорогим ароматом.

— Батюшка, батюшка! — звала его Ильза из глубины лавки. Ганс обернулся и увидел, что дочка забралась на кровать с резными столбиками. — Купи мне эту кровать, я такую хочу! — закричала девочка. Ильза давно мечтала спать на деревянной кровати. Зимой-то шкаф-кровать была хороша, а вот летом — душно, ни малейшего ветерка. Домашная кровать была узка — всего два фута, Ильза с нее то и дело падала.

Лавочник тут же подсуетился: — Ваша барышня знатоком оказалась! Это кровать из той же партии красного дерева. Пять серебряных монет. Пять серебряных! Ганс подумал, что за эти деньги можно было выстроить полноценный новый дом. Но когда Ильза, обхватив его за ногу, жалобно заглянула в глаза и пообещала, что вырастет и будет зарабатывать, чтобы содержать отца, сердце его дрогнуло. «В конце концов, — подумал Ганс, — деньги-то эти заработала она сама: это она крабов чистила, она пасту продавала. Если бы не она, я бы выручил от силы шесть серебряных за всё про всё, а так — целых шестьдесят!»

Ганс-Старший решил, что даже если «потерять» эти пятьдесят монет, они всё равно останутся в выигрыше. И пошло-поехало: купили кровать (пять серебряных), стол (три серебряных), столик для шкафа-кровати (пятьсот грошей), горшки (шестьсот грошей), в придачу два платяных шкафа (восемь серебряных), комод (один серебряный), восьмиугольный стол и четыре стула (три серебряных). В один присест Ганс выложил двадцать одну серебряную монету и одну связку грошей.

Хозяин лавки, видя такой куш, вышел лично и в подарок добавил к кровати два ковра. Поскольку груза вышло на три повозки, Гансу даже не пришлось нанимать извозчика — лавка сама всё доставит по адресу. И по пути из города как раз заберут купленные ткани. Идеально!

Когда они вернулись домой, на больших воротах висел замок. Ганс-Старший окинул взглядом небосвод и сразу понял, что Марты дома нет — верно, ушла в предгорья собирать лесной барбарис.

Он достал из-за пазухи ключ, отпер замок и велел парням с повозки заносить добро в дом. До этого дня Ганс жил в полнейшей бедности и во всей главной зале из мебели стоял лишь один старый обеденный стол, так что и прибирать-то особо было нечего.

Четверо сопровождавших повозки работников оказались малыми тертыми и сноровистыми: в один миг они дружно подхватили тяжелые части, принялись за сборку да расстановку и не успели хозяева опомниться, как вся мебель встала по своим местам.

Когда телеги и работники скрылись за поворотом, Ганс-Старший еще раз окинул взором свою главную залу: длинный резной стол у стены, обеденный гарнитур со стульями — всё сияло сочным, глубоким багрянцем, словно праздничный зал в княжеском тереме. В комнатке Ильзы тоже красовались новенькие вещи из красного дерева: низкий столик, комоды, платяной шкаф, статная кровать со столбиками и даже лакированный ночной горшок. Куда ни кинь взгляд — всё так и пылало благородным красным цветом, создавая в доме небывалый уют и радость.

Налюбовавшись девичьей светелкой, Ганс зашел в собственную опочивальню. Он обвел взглядом старый, потрескавшийся столик, покосившийся сундучок и видавший виды дубовый ларь Марты. Среди этого убожества новый платяной шкаф из красного дерева высился точно благородный рыцарь среди нищих, и этот контраст прямо-таки резал Гансу глаза.

«Ежели мы еще раз раздобудем монету, — подумал Ганс-Старший, — надо будет непременно и в нашей горнице сменить всё это старье на добрый гарнитур».