Глава 28. Город Фазаньих Вод

За обедом старый Ландберт опять завел нескончаемую песню про корову: как выгодно её выменили, какая она сильная да как споро будет помогать в поле. О старшем сыне он не проронил ни единого слова, словно Ганса и вовсе не существовало за этим столом.

Когда обед завершился и они вышли за ворота старой усадьбы, Ганс-Старший чувствовал себя глубоко уязвленным. Он обернулся, посмотрел на темные бревна дома, где вырос, прислушался к громовому, веселому голосу отца, доносившемуся из залы, и впервые в жизни отчетливо осознал: он здесь чужой, отрезанный ломоть.

Старик Ландберт по простоте душевной никакой обиды против первенца не держал, да и на ветхость его кафтана внимания не обратил — не до того ему было. Зато младшая сноха, купеческая дочка, думала совсем иначе. Отодвинувшись в угол, она тихонько шепнула мужу: — Видал, хозяин? Вот что бывает, когда в доме рабочих рук не хватает. — Брат Ганс со своей Мартой вроде и сноровистые, и лесной склон им выделили добрый. — Да только что с того толку? Лесной барбарис, чай, прямо на кустах гниет, собрать некому. Великий праздник на носу, а эта ветвь рода даже на простые кафтаны себе монет наскрести не смогла!

Слова жены попали в самую точку — Ганс-Средний и сам втайне беспокоился о том же. Он лишь хмуро кивнул и принялся размышлять о своем.

У старшей снохи, на уме было свое: она и вовсе рассудила, что третья ветвь рода щеголяет в новых одеждах лишь потому, что кормится за счет их, второй ветви. Впрочем, вслух она этого сказать не посмела — как-никак, мужья их были родными братьями, да и старики еще живы. Свекор-то ладно, а вот свекровь души не чаяла в младшем сыне: сколько времени прошло после раздела, а она о переселении третьей ветви и слышать не желает, всю свою потайную мошну готова дочиста вытрясти, лишь бы младшенького посильнее пристроить.

Благо еще, старик Ландберт твердо рассудил: доход с лесного барбариса идет в кошель каждой ветви отдельно, иначе и вовсе бы взбунтовалась. Вот и корову в этот раз купили на деньги их двора, а младшая ветвь ни гроша не вложила, зато в поле пользоваться ею будет наравне со всеми. С другой стороны, старший брат Ганс хотя бы совесть имел: поглядите, сами в обносках ходят, а праздничные дары принесли честь по чести, первыми в деревне. Не то что младший лежебока — живет на всем готовом, а к празднику хоть бы кусок солонины в дом купил!

Свекровь, глядя на старые кафтаны старшего сына, лишь сильнее укрепилась в мысли: младшего сынка от себя отпускать никак нельзя, пропадет ведь, как старший!

— Батюшка, ты чего приуныл? Ганс-Старший очнулся от тяжелых мыслей. Маленькая Ильза преданно тянула его за полу старого плаща, заглядывая в лицо с неподдельной заботой. Сердце отца вмиг оттаяло: «У меня ведь одна-единственная дочка подрастает. Не бывать тому, чтобы все деревенские дети в праздник обновками хвастались, а моя девочка в старье ходила!» У Марты времени на шитье нет — ну и пусть! В городе полно готового платья в лавках купцов. Были бы монеты, а уж лучший наряд они всегда купят.

Он легко подхватил Ильзу на руки и обернулся к жене: — Ладно, Марта! Давай сегодня до темноты со всеми домашними подарками раскидаемся, а завтра, коли день задастся свободным, соберемся всей семьей да двинем в город — погуляем, на лавки поглядим.

Услышав, что муж собирается везти её в город, Марта от волнения даже дыхание затаила. Хоть их деревня стояла всего в десяти км от городских стен, большинство деревенских баб в черте города отродясь не бывали. За всю жизнь хоть разок выбраться к городским воротам да поставить свечу в храме Покровителя Города — о таком пределе мечтаний грезила каждая женщина в их глуши.

До этого дня из всех женщин их рода в город въезжали лишь свекровь да старшая сноха. Было это, почитай, когда старшему внуку исполнился первый год: тогда Ганс-Средний выпросил у старосты воловью повозку и отвез мать, жену и младенца к городскому храму, дабы записать имя дитяти в поминальные книги. К слову, и имя мальчику тамошний монах подбирал.

Марта и подумать не могла, что Ганс вот так, без всякого повода, решит подарить ей такое чудо. Но вслед за великой радостью в её душу закралась тревога. Муж отдал ей на хранение все четыре сотни серебряных монет, вырученных за крабовую пасту. Марта о таком богатстве даже во сне помыслить не могла: последние дни она спать спокойно не могла, кусок в горло не лез — всё думала, куда бы понадежнее спрятать это сокровище. Сейчас слитки были зарыты глубоко под земляным полом в дровяном сарае. Одно дело отлучиться на обед к родичам в той же деревне, но бросить усадьбу пустой на целый день и уехать в город, у Марты от одной этой мысли сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Поэтому она не решилась сразу согласиться и лишь сбивчиво пробормотала: — Ну... давай это ближе к ночи, перед сном обсудим.

Уже поздно вечером, когда они укладывались на покой, Марта тихонько шепнула мужу: — Батюшка, не поеду я завтра в город, не проси. — В доме столько серебра лежит, коли мы все трое со двора съедем, беде случиться недолго. Нельзя усадьбу без присмотра оставлять.

Ганс-Старший подумал, признал её правоту и спорить не стал. Помолчав, он веско произнес: — Твоя правда, жена. Держать столько благородного металла под полом дело неверное. Я вот что мыслю: надо нам на эти деньги прикупить несколько акров хороших заливных полей. — Это земля истинная, верная, — продолжал Ганс. — Пусть доход с заливного поля не такой скорый, как с лесного барбариса, зато зерно в закромах лежит долго, хоть десять лет пролежит, не испортится. — Ежели, упаси Боги, случится голодный год, только на зерно вся надежда и будет. — А еще я задумал купить небольшой каменный дом в самом городе. — Помнишь, в год великого наводнения мой дед с сыновьями бежал из родных краев? Тогда они не смогли укрыться за городскими стенами и терпели нужду лишь потому, что своего угла в городе не имели.

Слова мужа о покупке городского дома поразили Марту куда сильнее, чем давешнее приглашение на прогулку. В их краях старики издавна поговаривали:«Три поколения спину гнут, чтоб к городскому углу прибиться». А означало это, что коли дед начнет копить монету, отец продолжит его дело, то лишь внукам, быть может, посчастливится перебраться в городские кварталы, избавиться от вечной крестьянской доли, когда весь век стоишь лицом к земле, а спиной к небу, и наконец-то зажить спокойной, сытой жизнью под защитой каменных стен.

Марта и помыслить не могла, что в её жизни настанет день, когда она сможет примерить на себя долю городской жительницы, но, вспомнив о четырех сотнях серебряных монет, укрытых под сараем, она вдруг поверила: всё это — чистая правда.

— А дома-то в городе... сильно дорогие? — несмело спросила она мужа. — Да вроде бы и ничего, — отозвался Ганс-Старший. — Городские дома, конечно, подороже наших деревенских будут, но вот такое подворье, как наше, с тремя торговыми лавками в придачу, обойдется примерно в сто двадцать серебряных монет.

Ганс за эти дни не раз переступал порог «Трактира Четырех Морей» и своими ушами слышал, как городские маклеры-посредники толкуют меж собой о купле-продаже земли да строений. Позже он расспросил обо всем управляющего Шульца, так что теперь правила городских сделок знал назубок.

Марта, чьи глаза после четырех сотен монет уже не округлялись от удивления, услышав про сто двадцать серебряных за городской дом, больше не сочла это несбыточной сказкой. Она лишь ласково улыбнулась мужу и сказала, что он всё отлично придумал, и пускай решает сам, как для семьи лучше.

Рано утром Ганс-Старший собрался в путь, взяв с собой только Ильзу. Когда девочка спросила, отчего матушка остается дома, Марта лишь отмахнулась: мол, синий полог для кровати еще не сшит, надо воспользоваться свободным днем да сесть за иглу. Ильза знала, что в их краях для крестьянских женщин шитье и рукоделие были своего рода отдыхом от тяжелой полевой работы, а потому расспросами докучать не стала.

Поскольку в этот раз они шли в город налегке, без тяжелых кувшинов, Гансу было не с руки тащить дочку на руках весь путь. Впрочем, он быстро смекнул, как быть: поставил один плетеный короб в другой, бережно усадил туда Ильзу, закинул лямки за спину, перехватил поудобнее коромысло и бодро зашагал со двора. План у него был простой: до города донести дочку на закорках, а на обратном пути, когда они разживутся покупками, либо перевесить короба на плечи, либо и вовсе нанять упряжку.

В отличие от прошлых поездок, когда Ильза беззаботно спала всю дорогу, в этот раз девочка, устроившись за отцовской спиной, вовсю крутила головой, с любопытством рассматривая окрестности. Их деревня лежала к северу от уездного города Фазаньих Вод, а разделяли их два крупных селения: Большая Ива и Западные Ручьи.

Выйдя за околицу, они пошли на юг вдоль русла полноводной Красной реки. Миновав два-три пологих холма, Ильза приметила у берега небольшую уединенную пристань и спросила: — Батюшка, а вот это уже Западные Ручьи начались? Ганс-Старший покачал головой: — Нет, дочка. Это усадьба богатого городского помещика по фамилии Шмидт. — Усадьба Шмидта? — Ильза впервые слышала это имя.

Разглядывая высокую каменную стену, опоясывавшую господские владения, и тяжелые ворота из цельных бревен, девочка невольно восхитилась: «Сразу видно — господское гнездо! Это ж сколько монет ухнули, чтоб только одну ограду выложить!» — Ну да, поместье, — буркнул Ганс, не желая пускаться в объяснения.

Господские угодья и их свободная община — вещи совершенно разные. Люди за этими каменными стенами хоть и гнули спину на пашне так же, как и они, но свободными не были: все они считались рабами богатых городских господ и звались «крепостными слугами». В детстве Ганс-Старший по заветам стариков наслушался страшных историй о временах великого наводнения, когда люди, спасаясь от голодной смерти, продавали собственных сыновей и дочерей, а то и сами шли в вечную кабалу за кусок лепешки. Поговаривали, что все эти земли вокруг — от Большой Ивы на север, через Западные Ручьи, их Высокие Ключи, Светлые Воды, Высокий Мост и вплоть до границ соседнего уезда — когда-то состояли сплошь из десятка таких частных поместий, а здешние пахари были потомками тех самых несчастных, продавших свою свободу.

В их Высоких Ключах, по слухам, когда-то тоже заправлял жестокий барин по фамилии Киммих. Но потом его род ввязался в дурное дело, всю семью извели, а земли отошли в казну, и правительство наделило ими беглых переселенцев после наводнения — так и родилась их свободная деревня. Когда Ганс был маленьким, голодные сказки казались ему верхом человеческого несчастья. Но повзрослев, он понял: нет на свете доли страшнее и безнадежнее, чем удел крепостного слуги, обреченного из поколения в поколение носить рабское клеймо. Он не хотел, чтобы Ильза в столь нежном возрасте узнала о горьких изнанках этого мира, а потому ответил туманно. К счастью, девочка не стала допытываться.

Пройдя еще с пол-ли по холмистой тропе, Ганс-Старший наконец указал вперед: — Вот теперь гляди — это Западные Ручьи. С виду Западные Ручьи мало чем отличались от их родной деревни, у въезда точно так же покачивались лодки у небольшой пристани.

За Западными Ручьями потянулись земли Большой Ивы. Местная пристань оказалась не в пример огромнее: у причалов теснились десятки грузовых судов и барж. Сотни портовых грузчиков, точно муравьи в раскопанном гнезде, длинными вереницами сновали взад-вперед между палубами и берегом. У самой воды выстроились в два ровных ряда тяжелые ручные телеги с товаром: одни въезжали на причал, другие увозили груз в сторону тракта — порядок здесь царил образцовый.

За Большой Ивой дорога на город круто забирала в сторону — широкая деревенская улица вела прямиком к Северным воротам уездного центра. Проходя через селение, Ильза заметила, что почти у каждого дома, выходившего на дорогу, был обустроен легкий навес. Под ними стояли чайные столы, за которыми присматривали либо малые дети, либо деревенские старухи, предлагая путникам освежиться с дороги. Кое-где под такими же навесами торговали и вещами покрупнее: речным песком, обожженным кирпичом, черепицей да колотыми дровами.

Увидев всё это, Ильза не удержалась от вопроса: — Батюшка, а когда мы свою усадьбу строили, кирпич да известь тоже в этой деревне покупали? Ганс-Старший усмехнулся и покачал головой: — И думать не мог. Здесь товар весь на городских купцов рассчитан, цена на него вдвое накручена. — Я весь кирпич да черепицу для нашего дома заказывал прямиком на обжиговых печах за рекой, без всяких перекупщиков. Ильза мысленно восхитилась: надо же, её отец умудрился выйти на первый источник припасов, бережливости ему точно было не занимать!

Было очевидно, что Большая Ива жила куда сытнее и богаче их Высоких Ключей. Мало того, что почты у каждого хозяина стояли добротные каменные дома под черепичными крышами, так еще и на шеях местных ребятишек да старух, сидевших у чайных лавок, поблескивали то серебряные обручи-гривны, то тяжелые браслеты. А у двух торговок в ушах и вовсе покачивались серьги из чистого золота! «Вот уж правда, — подумала Ильза, — хочешь разбогатеть — строй дорогу к пристани». Жители Большой Ивы своим нарядом и достатком теперь мало в чем уступали настоящим городским господам. Неудивительно, что мачеха в свое время так стремилась выдать их тетку замуж именно в Большую Иву — здешнее житье и впрямь было куда завиднее, чем в их родных краях. Ильза не стала спрашивать отца, где именно стоит дом тетки. Ганс хоть и знал дорогу, но заговаривать о ней не стал — они оба почти не знали родственницу и не поддерживали с ней дружбы.

И всё же, стоило им миновать городскую черту, как Ильза почувствовала: город — это совсем иной мир. Едва они миновали створ воротных башен, как разбитый глиняный тракт в один миг сменился ровной мостовой из сизого кирпича и каменных плит. Посередине дороги были уложены гладкие гранитные плиты для повозок, а по бокам — аккуратный кирпич для пеших, и ни единого комочка желтой деревенской грязи под ногами! Оглянувшись на возвышавшиеся позади крепостные стены, Ильза подумала, что эта каменная кладка служит не просто защитой, а великим водоразделом, разрезающим мир на две совершенно разные доли.

Город Фазаньих Вод был невелик — от стены до стены едва набиралось три км. Четыре главных проспекта — Восточный, Западный, Южный и Северный — сходились прямыми линиями в самом сердце города, у здания уездной управы. К югу от управы высились шпили храма и здания городской гимназии, а к востоку раскинулся просторный двор храма Покровителя Города. Почти все богатые купеческие лавки, ремесленные ряды и усадьбы именитых граждан теснились вдоль этих четырех проспектов, а простой люд селился в лабиринте узких улочек и тупиков, отходивших от них в стороны.

Из всех городских заведений Ганс-Старший раньше хаживал лишь в одну проверенную мелочную лавку, что стояла на Северном проспекте. В других кварталах тоже имелись подобные лавки, но ни одна из них не могла сравниться с этой — товара здесь всегда было в избытке, а выбор припасов поражал воображение любого крестьянина.

«Должно быть, — размышлял Ганс-Старший, — в этом и кроется вся выгода от близости к речной пристани».

Хотя Северный проспект упирался прямиком в речные причалы и был на диво удобен для подвоза товаров, из-за постоянного наплыва грузчиков, извозчиков да портовых чернорабочих здешние заведения предлагали еду самую простую и дешевую: огромные миски жидкой каши, грубые лепешки да вареные свиные потроха. Да и жили в этих кварталах люди небогатые, сплошь простой ремесленный люд.

Оттого самым богатым и оживленным местом в городе Фазаньих Вод считался вовсе не Северный проспект, а Восточный, где высились каменные своды храма Покровителя Города. Каждое первое и пятнадцатое число месяца сюда устремлялись не только горожане, но и толпы благочестивых крестьян со всех четырех округов и восьми ближних деревень — поставить свечу за здравие. А уж если случался какой великий храмовый праздник, так улицы и вовсе заполнялись людским морем, да так, что яблоку негде было упасть.

Из-за близости к святому месту лавки на Восточном проспекте держали торговлю особую, богоугодную да заупокойную: здесь гадали на судьбу, слагали предсказания, продавали восковые свечи, погребальные саваны, писали посмертные парсуны, вязали поминальные венки и тесали дубовые гробы. Из-за такого соседства приличных трактиров тут почти не держали — стояло всего две-три ресторации, да и те подавали исключительно постную монастырскую пищу.

Напротив Восточного раскинулся Западный проспект, и вот там-то всё было уготовлено ради услады городских богатеев. На этой улице теснились лучшие постоялые дворы, знатные ресторации, купеческие лавки, ювелирные ряды с самоцветами, суконные подворья, аптекарские дома и кондитерские с изысканными лакомствами. Прохожие здесь блистали шелками, а к крыльцу то и дело подкатывали крытые экипажи да богатые носилки, из которых чинно выходили знатные господа.

Южный же проспект, что примыкал к храму, выглядел совсем иначе. Помимо уездной управы, здесь сиротливо жались пара постоялых дворов для приезжих писцов, один кабак да две лавки — книжная да писчебумажная. Улица эта всегда пребывала в строгом, почти монастырском безмолвии.

Поскольку торопиться им было некуда, Ганс-Старший, мерно шагая, обошел с Ильзой за спиной все четыре главных проспекта, от стены до стены. Девочка, устроившись в плетеном коробе, за время этой прогулки крепко пораскинула умом и решила, что пора бы склонить отца к великому переезду в городские стены.

— Батюшка, — прошептала она, прижавшись к самому уху отца. — У нас теперь в дровяном сарае столько серебра припрятано... Ты уже придумал, на что мы его пустим? — О как? — Ганс так и замер от удивления, а затем с улыбкой переспросил: — С чего это ты вдруг об этом завела, дочка? — Признавайся, Ильза, уж не присмотрела ли ты себе какую городскую диковину?

«А батюшка-то у меня вовсе не прост!» — весело подумала девочка, задорно подмигнув отцу, и выпалила напрямую: — Батюшка, а давай купим каменный дом прямо здесь, в черте города! Ганс-Старший на миг потерял дар речи, но тут же рассудил, что Марта, верно, где-то за ужином не удержала язык за зубами и проговорилась дочке о вечернем уговоре. Ничуть не рассердившись, он добродушно рассмеялся: — Ну что ж, коли так — непременно купим. Будет у нас свой городской угол. — Ой, батюшка! — Ильза счастливо затормошила его за плечи. — До чего же ты у меня хороший! — То-то же! — Ганс весело шагал по мостовой. — А могу быть еще лучше. — Вот прямо сейчас отведу тебя в лавку да куплю тебе самый лучший, праздничный наряд!