Глава 5. Неправедный суд

Пока они обо всем договорились, наступили сумерки. Ландберт вежливо отказался от предложения старосты разделить с ним ужин, спрятал трубку за пояс и не торопясь зашагал к своей усадьбе. Но стоило ему переступить порог двора, как до его ушей донесся яростный визг старой Гертруды.

— Где носит эту горную ведьму?! Провалилась сквозь землю, тварь лесная! — Время к ужину, а свиньи в загоне до сих пор голодные орут!

У Ландберта внутри всё оборвалось. Когда в полдень он огорошил Ганса-Старшего новостью о выселении, тот хоть и смолчал, но лицо у парня было такое, будто его живьем хоронят. Старик тогда почуял неладное и сам отправил сына отдохнуть.

Марты дома нет, это понятно. Но где Ганс?

Серьезно испугавшись, Ландберт зычно крикнул на весь двор: — Ганс! Ганс-Старший, ану иди сюда!

Из пристройки тут же выскочил испуганный Ганс-Младший (второй сын): — Отец! Брата нет дома. Он так и не возвращался с полудня.

— Не возвращался?! — у Ландберта от страха закружилась голова, в глазах потемнело, и он едва не рухнул, в последний момент уцепившись за дубовый косяк двери.

Кое-как придя в себя, старик яростно оттолкнул руку подбежавшего Ганса-Младшего и закричал: — Ганс, быстро хватай Фрица! Бегом в лес, ищите брата! Живо!

Ганс-Младший к тому времени уже знал от матери, какую свинью они подложили старшему брату. Он мгновенно понял, чем пахнет дело: если Ганс-Старший с горя наложит на себя руки где-нибудь в господском лесу, тридцатилетней репутации их «праведной» семьи придет полный и безоговорочный конец. Архиепископский фогт за такое по головке не погладит. Старший внук Ганс-Третий никогда не найдет себе приличную невесту, а всю их ветвь соседи проклянут и заплюют как убийц родной крови.

Братья тут же вылетели за ворота, словно им подпалили пятки и бросились в разные стороны прочесывать заросли.

— Да что тут происходит-то? — ничего не понимающая старая Гертруда вышла на крыльцо и придержала мужа за локоть.

— В дом пошли. Там скажут, — угрюмо буркнул Ландберт, проходя мимо нее.

Оказавшись в теплой горнице, старуха заглянула мужу в глаза: — Что с Гансом? Ты поговорил с ним сегодня?

— Поговорил, — старик тяжело вздохнул, доставая трубку. — Я еще в полдень отправил его со двора, думал, он дома сидит.

Тут уже и старая Гертруда прикусила язык. Лицо её побледнело и она испуганно прошептала: — Господи... И куда этот дурак мог податься?

Ландберт ничего не ответил, лишь угрюмо затягивался горьким дымом, глядя в окно на сгущающуюся темноту.

Заметив эту суматоху и панику среди старших, Хильда (третья сноха) хитро прищурилась. Она тут же схватила за руку маленькую дочку и утащила её на кухню чистить брюкву и разводить огонь под котлом для ужина.

«Если эту горную ведьму Марту вместе с её мужиком вышвырнут на дальний пустырь, — ликовала про себя Хильда, — то грязную работу в свинарнике делать станет некому. Я сейчас беременна, тяжелые ведра таскать не нанималась. Если я прочно займу место у кухонного очага, свекровь будет вынуждена перекинуть всю навозную работу на Гертруду-младшую».

В конце концов, именно вторая ветвь получает от этого раздела больше всех. Вот пускай вторая сноха спину в свинарнике и гнет, справедливо же!

Гертруда-младшая, увидев, как ловко золовка узурпировала чистую кухню, аж зубами скрипнула от злости. Но поделать ничего не могла. Свиней кормить надо, иначе они поднимут такой визг, что свекор окончательно взбесится. Если из-за немытых свиней старик передумает делить хозяйство, её сыночек Ганс-Третий останется без наследства! Ради будущего своего мальчика Гертруда-младшая проглотила обиду, закатала рукава суконного платья и потащилась в огород собирать гнилые капустные листья для корыта.

...В это самое время Ганс-Младший, тяжело дыша, продирался сквозь ельник на их родовом холме. И когда среди густых ветвей он наконец увидел сидящего на земле старшего брата и его семью, его сердце, до этого колотившееся где-то в районе горла, наконец-то встало на место. Живы!

Переведя дух и нацепив на лицо маску полнейшего равнодушия, Ганс-Младший широким шагом направился к укрывшимся под елями родственникам: — Брат! Отец послал меня за тобой. Иди в дом.

После того как Ганс-Старший выплакал в лесу всю свою горечь, разум его наконец прояснился. Случись этот трэш прошлым летом, он, чего доброго, реально затянул бы петлю на ближайшем дубе, как и боялся старик Ландберт. Но за осень и зиму, когда он тайно копал дикий имбирь и лесные луковицы, заработав целых пять серебряных солидов, Ганс понял главное: да, отец поступил с ним как скотина; да, это дико несправедливо; но это не конец света. У него есть свои руки и тайный промысел в лесу. Он выживет. Везде выживет.

Глядя на запыхавшегося Ганса-Младшего, у которого по подбородку катился пот, Ганс-Старший подумал с горькой усмешкой: «Надо же, старик всё-таки заволновался. И этот младшенький... ведь сам же подговаривал мачеху вышвырнуть меня, а теперь бежал, аж пятки сверкали. Вот уж воистину древесный корень можно разрубить, но сок из него всё равно течь будет».

Какими бы чужими они ни стали теперь, Ганс-Старший помнил, как нянчил этого парня, когда мачеха только пришла в их дом, и как маленький Ганс-Младший весело звал его старшим братом. В какой момент они превратились во врагов? Когда мачеха устроила помолвку младшего раньше, чем старшего? Или когда вторая сноха принесла в дом первого внука?

От этих мыслей у Ганса-Старшего снова защемило в груди, а глаза подозрительно заблестели. Ни слова не говоря, он поднялся на ноги и потянул за собой Марту. Ильза, которая всю эту драму созерцала с видом умудренного опытом топ-менеджера, послушно встала сама и деловито отряхнула подол своего серого шерстяного платьица от хвои и пыли.

«Ну наконец-то мы пойдем домой и пожрем», — с облегчением подумала девочка.

На все эти дедовские волоки и наделы Ильзе было глубоко плевать. В прошлой жизни Иветта тяжелее папки с отчетами ничего не поднимала и в этой превращаться в крепостную крестьянку, спину гнущую на пашне, не планировала. Труд на земле это адский геморрой с нулевой маржинальностью. Выжмешь все соки, а потом всё равно будешь сидеть на воде и брюкве. Раздели дед землю «по закону» на 70%, Ильза бы первая запаниковала: отец с матерью такую площадь просто не обработают и её, шестилетку, погонят в поле собирать сорняки.

По логике Ильзы, земли должно быть ровно столько, чтобы хватало на кашу. А в свободное время нужно крутить другие бизнес-схемы и зарабатывать чистое серебро. Будет серебро любое зерно на рынке купишь. Вот только её отец Ганс-Старший молился на землю как на святыню. И Ильзе, как приличной средневековой дочери, пришлось изображать скорбь и голодать вместе с родителями ради приличия.

Но теперь — ура, свобода!

— Отец! Брат вернулся! — едва переступив порог длинного дома, заорал Ганс-Младший.

Через открытое волоковое окно Ландберт и Ганс-Старший встретились взглядами и тут же синхронно, смущенно отвернулись в разные стороны. Увидев опухшие, красные веки первенца, старик почувствовал, как внутри заскребли кошки. Он прекрасно понимал, что поступает не по совести. Даже с учетом того, что на совете со старостой он накинул сыну еще один волок пашни, это всё равно был грабеж средь бела дня.

Но что он мог сделать? Времена суровые, в этом мире каждый за себя. В конце концов, Ландберту тоже было обидно! Все вокруг твердят: «Рожай сыновей, они твоя опора в старости». А на деле? Вырастил парней, а они теперь смотрят на него как кредиторы на должника. Он что, обязан им по гроб жизни?! Кому бы самому старику пожаловаться?

— Вернулся... Ну и ладно, слава Богу, — Ландберт тяжело выдохнул, окончательно собирая волю в кулак, и зычно крикнул: — Ганс, зайди в горницу. Есть разговор. — Ганс-Младший, Фриц вы тоже зайдите. — Так... Марта, Гертруда-младшая, Хильда! Живо все сюда. — И ты, Гертруда, позови своего одиннадцатилетнего Ганса-Третьего. Пусть парень тоже слушает.

Увидев, как старик созывает весь семейный совет, Ильза мысленно закатила глаза: «Ну всё, суши весла, ужина сегодня не будет. Пойду тихонько к себе в каморку, достану из заначки медовую галету, хоть червячка заморю».

Пока дед собирался с мыслями, Ганс-Старший внутренне уже со всем смирился. В их краях к старосте бежали только тогда, когда отец умирал внезапно, не успев оставить завещания. Во всех остальных случаях как глава рода сказал, так тому и быть. Раз старик твердо решил выселить его - значит, выселит.

«Раз так, хрен с вами, делите», — мрачно решил про себя Ганс. Насильно мил не будешь. Он уйдет на этот пустырь, построит свой дом и заживет так, что эти крысы от зависти лопнут. Но когда старик, даже не дав сыну обсохнуть с дороги, сразу усадил всех за стол делить имущество, у Ганса-Старшего внутри всё равно всё заледенело от отцовской поспешности.

Когда все расселись по лавкам, старый Ландберт без лишних предисловий выложил карты на стол: — Про раздел хозяйства вы все уже от меня или от матери слышали. Повторять не буду. — Община выделит Гансу-Старшему новое место под усадьбу. Дом на три комнаты я ему построю... — старик перевел взгляд на опухшие глаза первенца, запнулся и вместо «глиняной мазанки» твердо договорил: — ...из хорошего рубленого бревна, на каменном основании! За счет казны дома.

Старая Гертруда аж подпрыгнула на лавке. Её глаза округлились и она принялась лихорадочно считать в уме: на глиняную мазанку ушла бы от силы одна серебряная монета на солому и гвозди. А на полноценный рубленый сруб плотникам придется выложить три, а то и четыре серебряных солида! Старик фактически подарил старшему лишнее серебро!

Впрочем, старуха вовремя прикусила язык, вспомнив: «Ладно, этот большой родовой дом со всеми пристройками в итоге всё равно отойдет моему любимчику Фрицу. Пускай старик сейчас потратится, лишь бы этот молчун Ганс поскорее убрался со двора».

— Из земли, — продолжил Ландберт, — выделяю Гансу-Старшему два утренних волока пашни и два волока холмов под овес.

При упоминании двух волоков пашни Гертруда чуть не взвыла в голос. В их округе плодородной пашни у реки было кот наплакал, на всю деревню едва наберется сотен пять волоков, на каждый двор выходило не больше семи-восьми. Землю эту веками передавали по наследству, купить её со стороны было невозможно, никто не продавал.

Усадьба Ландберта владела пятнадцатью волоками пашни, но всё это было дедовское наследство. Сам Ландберт за всю жизнь не смог прикупить ни единого клочка у реки! На рынке такой волок сейчас оценивали в безумные десять серебряных, да и то хрен найдешь продавца. Старухе буквально физически стало плохо от такой щедрости мужа.

— Два волока холмов это те, что прямо перед нашей усадьбой, — веско чеканил старик. — А два волока пашни те, что ближе всего к деревне, у чистого ручья.

Услышав, что Гансу отдают самые жирные, ухоженные куски земли, старая Гертруда уже открыла рот, чтобы устроить историческую истерику, но сидевший рядом Ганс-Младший мертвой хваткой вцепился матери в локоть и чувствительно сжал. Старуха задохнулась от возмущения, но промолчала.

Ландберт высказал всё, что хотел. Он выглядел смертельно уставшим, но, собрав остатки сил, прямо спросил старшего сына: — Ну что, Ганс-Старший? Я всё сказал. Каково твое слово?

«А что я могу сказать?» — Ганс низко опустил голову, на его губах заиграла злая, презрительная усмешка: — Как отец решит, так и будет. Слушаюсь.

— Вот и ладно, — облегченно кивнул Ландберт и повернулся к остальным сыновьям: — А вы что скажете, оболтусы?

Ганс-Младший и Фриц, получившие по факту всё остальное родовое наследство, довольно закивали головами, едва сдерживая улыбки: — Всё по справедливости, отец. — Как скажешь, так и сделаем. На всё твоя воля.

Покорность сыновей вернула старику благодушное настроение. Он довольно расправил плечи и величественным жестом поманил к себе одиннадцатилетнего внука Ганса-Третьего.

Заводим волынку, поехали!

— Ганс-Третий, — старый Ландберт с глубоким вздохом притянул к себе одиннадцатилетнего внука за плечи и заглянул ему в глаза. — Помни: твой старший дядя пожертвовал всем ради твоего будущего.

— Ану, пади пред ним на колени и поцелуй ему руку.

— Поблагодари дядю за то, что уступил тебе долю. И отныне помни его доброту. Будешь чтить его и кормить до самого гроба!

Когда колени мальчишки коснулись дубовых досок пола, у старого Ландберта отлегло от сердца. «Ну всё, — подумал старик, — слава Богу. Теперь у Ганса-Третьего будет богатая свадьба, а Ганс-Старший на старости лет не останется без куска хлеба. Я сделал всё, что мог, как истинный глава рода».

Но сам Ганс-Третий, целуя мозолистую руку дяди, внутри так и кипел от злости. «С какой радости я должен кормить этого неудачника? — думал одиннадцатилетний сопляк. — Меня вырастили отец с матерью, а этот дядька всю жизнь был пустомелей. Только потому, что Бог не дал ему сына?»

Мальчишка вырос на бабьих сплетнях мачехи и матери, с пеленок привыкнув презирать бездетного дядю Ганса. В его глазах тот был бесполезным приживалом, который только обузу для дома создавал.

Сам Ганс-Старший, принимая этот вынужденный оммаж, тоже сидел мрачнее тучи. «Что отец вообще себе думает? — горько размышлял он. — Он что, заранее решил, что Марта больше не родит? Неужели он запрещает мне в будущем взять на воспитание сироту и передать ему это новое хозяйство?!»

А у старой Гертруды в этот момент ногти едва не прокусили ладони от ярости. Она лихорадочно подсчитывала убытки: «Тот рубленый дом, что обещал старик, да два волока жирной пашни у ручья... Да это же добрых тридцать пять серебряных солидов! На эти деньги можно было четырех внуков женить! А если прибавить сюда плуг, борону, пару мешков посевного зерна, одеяла и зимние плащи, которые Ганс заберет с собой... Все пятьдесят солидов наберется!»

Пятьдесят солидов серебром! Да вся их усадьба, вкалывая от рассвета до заката, за целый год откладывала в сундук от силы солидов десять. Старик за один вечер разбазарил трехлетний труд всей семьи ради этого молчуна!

Младшие братья, Ганс-Младший и Фриц, помалкивали, они-то понимали, что всё равно остались в жирном плюсе, отжав усадьбу. Третья сноха Хильда тоже тихо радовалась: главное, что этот бездетный дядька не повиснет на шее её ветви.

Единственной, кто был готов взорваться от злости наравне со свекровью, была вторая сноха, Гертруда-младшая. Её душила жаба: «Как так-то?! Мой сын берет на себя обязательство кормить этого старика в будущем, а выгода достается третьей ветви?! Старик Ландберт совсем из ума выжил со своей любимой Гертрудой-старшей!»

Что касается Марты, то у нее слезы давно кончились. Она сидела на лавке неподвижно, словно деревянное изваяние святой девы в сельской церкви.

И хотя в этой комнате радовался один только старый дед, раздел имущества по его воле был решен.

На следующее утро, едва доев ячменную кашу, Ландберт взял кошель с монетами и зашагал к общинному фогту, чтобы закрепить за Гансом пустырь под усадьбу. Вернувшись, он прихватил жену, сыновей и отправился к старосте Конраду писать официальную отказную грамоту.

Староста Конрад чин по чину вывел на пергаменте: сколько брёвен выделяется на дом, какие поля отходят старшему, сколько плугов, овец и шерстяных одеял выдается переселенцам. Дойдя до последней строчки — «Семейная казна», Конрад поднял глаза на дядю: — Ну а серебро как делить будете, дядя Ландберт?

Тут старик аж хлопнул себя по лбу, про монеты-то он в запале и забыл! Не советуясь со зыркающей на него женой, он твердо отрезал: — За год наш дом выручает с ярмарок около двадцати серебряных солидов чистыми. Делим на четыре части. Гансу-Старшему причитается ровно пять солидов.

Услышав про пять солидов, старая Гертруда позеленела от злости. Но по законам марки бабам на совете мужчин слова не давали, хоть ты лопни от злости, а сделать ничего не можешь.

Едва добравшись до дома, старуха демонстративно схватилась за сердце, запричитала, что её разбила немочь и завалилась на солому на печи, демонстративно умирая.