Глава 20. Дракон

Ламонт не замолкал всю дорогу.

Сначала он болтал о сломанной оси, потом о погоде, потом о том, что столичные мостовые давно превратились в грязные ловушки, пока министры пируют и делят портфели.

Он говорил легко, с той расслабленной циничностью, которая бывает только у людей, давно потерявших что-то важное и научившихся носить эту потерю с гордостью. А все потому, что у них не было выбора.

Я слушал вполуха.

Карета мерно покачивалась, вгрызаясь колесами в размокшую брусчатку. Дождь хлестал по стеклам, размывая уличные фонари в длинные, дрожащие золотые шрамы. Мир за окном плавился, терял очертания, становился зыбким.

Как и всё сегодня.

Мирелла сидела напротив, прижавшись к углу сиденья. Руки сложены на коленях. Спина прямая. Взгляд опущен. Она почти не дышала, лишь изредка пыталась поймать взгляд дяди, чтобы остановить его. Бесполезно. Ламонта не могли остановить ни взгляды, ни обстоятельства. Он болтал с утомительным постоянством.

Я прижал пальцы к виску, жалея, что предоставил им карету. Благородство требовало не бросать в беде. К тому же, зная Ламонта, вряд ли кто-то еще согласиться ехать с ним домой.

— Годами цепляются за призраков, милорд, — пальцы Ламонта барабанили по черному ониксу трости. — За честь. За клятвы. За глупую веру, что завтра лед растает. Он не растает.

Я молчал. В горле стояла сухая горечь. “Да помолчи ты уже, Ламонт! Богами заклинаю!”, - бросил я на него короткий взгляд. Я пытался подготовиться к разговору с женой от которого зависело все. Наш брак, наше будущее, наши отношения.

— Моя покойная супруга, к примеру, лгала так воздушно, что я иногда аплодировал в уме. — Ламонт усмехнулся. — Если бы не был посмешищем столицы, возможно бы, делал бы это вслух.

— Дядя, — голос Миреллы прозвучал тихо, но твердо, как треск льда.

Я посмотрел на Миреллу с пониманием. Как она умудряется выдерживать дядю? Уму непостижимо. Мне даже стало ее жаль.

— Что? Я называю вещи своими именами. Иллюзии — роскошь для тех, у кого есть время умирать медленно! - продолжал Ламонт с философским вздохом.

Я отвернулся к стеклу.

Иллюзии.

Слово липло к языку, вызывая приступ тошноты. В памяти вспыхнуло лицо Эрисалии. Не то, что она показывала при дворе, с улыбкой и идеальной осанкой. А то, сегодняшнее.