Глава 51

Старый дворецкий Гарзаров вышел за пределы поместья так, как выходил всегда: ровно, сдержанно, с безупречной осанкой, будто даже посреди глухой ночи, под проливным дождем, вокруг него продолжал существовать невидимый, нерушимый порядок.

Только теперь его плечи казались опущенными, а лицо приобрело землистый цвет. Не от возраста. От горя, которое выжгло его изнутри, оставив лишь пустую, звенящую оболочку.

Он сделал несколько шагов по залитой лужами гравийной дорожке.

Остановился.

Заметил меня.

Я сидела у обочины, обхватив колени руками, утонув в чужом, пахнущем сыростью и дешевым щелоком сером платье. Мои ладони были ободраны до мяса, а по подолу расплывались темные, грязные пятна.

Харджес нахмурился. Морщины на его лбу углубились, превратив лицо в маску сурового неодобрения.

— Вы всё ещё здесь?

Я вскочила так резко, что перед глазами вспыхнули черные мушки. Мир качнулся, земля ушла из-под ног, но я удержалась, вцепившись ногтями в собственные предплечья.

— Харджес!

Он едва заметно вздрогнул. Почти неуловимо. Но я заметила.

Наверное, оттого, что я назвала его просто по имени.

Не «господин дворецкий». Не «сэр».

А так, как называла его я. Всегда. Когда мы были одни в библиотеке, когда он приносил мне утренний чай с бергамотом, когда я жаловалась ему на холод в этом огромном, проклятом доме.

— Вам нельзя здесь оставаться, — произнес он тихо, и в его голосе не было привычной стали. Только глухая, бесконечная усталость. — Уходите. Ночь холодная. В Нижний Город лучше вернуться до полного закрытия мостов.

Мосты! Да, я слышала, что мосты перекрываются, чтобы бедняки из Нижнего города не появлялись на респектабельных улицах ночью, дабы своим видом не смущать аристократов. Ведь вечер и ночь — это время балов и приемов.

— Нет, вы должны меня выслушать! — Я сделала шаг вперед, и гравий захрустел под моими ноющими и горящими подошвами.

— Я уже понял, что вам нужно к герцогу, — перебил он, не повышая тона, но с той непреклонностью, которую не могли пробить даже королевские указы.

— Не к герцогу. К Ильмаару.

Лицо Харджеса словно окаменело. Черты застыли, превратившись в мраморную маску.

— Не называйте его так, — прошептал он, и в этом шепоте прозвенела сталь.

— Но я всегда называла его так!

— Девушка... — В его голосе прорезалось предупреждение, холодное и отстраненное.

— Это я! — выпалила я, и слова вырвались наружу, как вырывается пар из треснувшего котла. Я сделала еще один шаг, игнорируя жгучую боль в ступнях. — Харджес, это я! Эрисалия!

Он не отшатнулся.

Не крикнул, приказывая лакеям вернуться.

Не позвал стражу, чтобы они убрали сумасшедшую нищенку из-под ворот его господина.

Он просто смотрел. Его глаза, обычно такие внимательные и проницательные, сейчас были затянуты пеленой недоверия и глубокой, разъедающей печали.

И это молчание дало мне надежду.

Страшную. Жадную. Живую.

— Послушайте меня, пожалуйста, — заговорила я быстро, тараторя, боясь, что он моргнет и исчезнет, как мираж. — Я знаю, как это звучит. Я знаю, что вы видите перед собой не меня. Вы видите грязную девчонку в лохмотьях. Но это я. Я умерла. В той комнате. После того, как Ильмаар запер дверь на ключ. Я помню, как ползла к ней. Помню, как скребла ногтями по дереву, пока они не лопнули. Помню, как звала вас. Вы стояли за дверью. Вы слышали меня. Я знаю, что слышали!

Харджес побледнел.

Совсем немного. Тень пробежала по его щекам, и он чуть заметно сглотнул.

Но я заметила.

— Я не мог нарушить приказ, — произнес он глухо, и его голос дрогнул, словно треснувшая струна.

— Я знаю, — выдохнула я.

Слова вырвались сами. Не обвинением. Не прощением. Просто констатацией той леденящей правды, которая все еще жгла меня изнутри, как проглоченный уголь.

— Я умерла там, Харджес. А потом... потом я была в доме. Я видела всё. Видела, как доктор пришел слишком поздно, с мокрой шляпой в руках. Видела, как Ильмаар не хотел отпускать мою руку, как он кричал на всех, чтобы не смели прикасаться ко мне. Видела похороны. Видела склеп. Видела, как он встал на колени и положил мне в холодные руки этот проклятый ключ.