Глава 12

ГЛАВА 12.

Полина

Тянусь кончиками пальцев к своему лицу и тут же одергиваю себя. Опускаю руку, сжимаю ее в кулак и завожу за спину.

Всё нормально, Бессонова, никто твой синяк не увидит.

Я знаю, но страх, что уродливое пятно всё равно каким-то образом «пробьется» сквозь плотный слой тонального крема время от времени парализует меня.

За всё то время, что я сегодня со Снежкой нахожусь в выставочном зале, никто ни разу не остановил свой взгляд больше необходимого на моем лице. День проходит как обычно.

Но это не значит, что Зима тоже ничего не увидит.

Он временами бывает до безумия внимательным.

Нервно кусаю губы, «съедаю» на них помаду и по сотому кругу корю себя за то, что вообще согласилась на этот бешеный риск.

С работой на сегодня покончено. Все потихоньку расходятся, а мы со Снежкой — нет.

— Котёнок, не бегай, пожалуйста, — приговариваю и делаю вид, словно что-то внимательно читаю в своем блокноте. Не хочу, чтобы кто-то заподозрил, будто я жду визита конкретного человека.

— Я хочу догнать!

— Кого именно?

Малышка подбегает ко мне, едва не роняя на ходу Пушистика. Я вовремя реагирую и не позволяю дочери врезаться в меня.

— Девочку. Она повтоляет за мной.

— Котёнок, ты у мамы на работе единственная девочка, — присаживаюсь на корточки и причесываю дочкины волосы. Они от бега у нее немного растрепались.

— Нет. Я говолю и она говолит. Слышишь?

Не могу удержаться и тихонько смеюсь. Внутреннее напряжение на несколько секунд ослабевает.

— Котёнок, это просто эхо. Оно часто встречается в больших помещениях. Пока здесь трудились люди оно было не таким заметным. А сейчас мы тут с тобой вдвоем, и ты его слышишь.

— Э-хо?

— Да. Ты громко говоришь и звук отбивается от стен.

— Эхо!

Снежка звонко смеется и тут же зажимает рот ладошкой, прислушиваясь к звукам.

Мое материнское сердце купается в нежности и безусловной любви. Я обожаю такие моменты. Обожаю знакомить дочь с миром и наблюдать за ее реакциями. Малышку так легко удивить и порадовать.

На секунду думаю о том, какой она будет, когда станет старше. В какого мальчика она впервые влюбится? Господи, надеюсь, он не разобьет ей сердце? Мне так сильно хочется ее уберечь от всего плохого! Так сильно.

Слышу позади такт до боли знакомых шагов. Внутри всё мгновенно стискивается. Сильно и плотно. Даже капелька воздуха сейчас не может просочиться внутрь.

Выпрямляюсь. Снова хочется коснуться своего синяка, но я лишь чуть встряхиваю головой, отчего волосы скрывают часть лица.

Зима идет к нам. Уверенно. Выглядит по-деловому собранным. Так сразу и не скажешь, что готовился ко встрече со своей дочерью. С важным деловым партнером — минимум. Только верхняя губа чуть дергается, выдавая его с поличным.

Снежка тоже слышит шаги и скользит своей ручкой вверх по моей юбке, пока не находит руку. Доверчиво хватается за мой указательный палец и ведет головой в сторону звука.

Зима еще не знает, что наша малышка… особенная. И я боюсь его реакции.

Вдруг не примет? Или испугается?

Он идет, и я чувствую, как вот-вот столкнутся две планеты.

Мы на секунду пересекаемся взглядами, отчего в моей грудной клетке что-то начинает жечь. А затем всё внимание Вити приковывается к Снежке.

Он останавливается в трех шагах от нас. Вижу, как напрягается его челюсть. Зима нервничает не меньше моего. Он собирается что-то сказать. Я это вижу по напряженному горлу. Но Витя только выдыхает, и я читаю по губам короткое «чёрт».

Ну хотя бы не «блядь». При ребенке я особенно тщательно слежу за своей речью и речью окружающих.

Резко возникшая тишина ложится тяжелым грузом на плечи.

— Я Снежка, — вдруг выдает дочка, вздернув свой маленький курносый носик.

Она оказывается из нас троих самой смелой. Отпускает меня и машет ручкой, как я ее учила делать при знакомстве.

Зима пытается поймать ее взгляд, но так и не ловит его.

Чувство вины множится на сто, ровно, как и желание защитить.

Да, Зима, у нас очень особенная девочка, но в то же время она такая же, как и любой другой ребенок.

Вижу, как дергается его кадык, а во взгляде мелькает что-то такое болезненное и до невозможности уязвимое.

Он медленно опускается на корточки.

— Привет, — говорит очень тихо, будто боится спугнуть Снежку.

— Вы лаботник?

Сквозь тугой ком в горле у меня прорывается улыбка.

— Мы сегодня успели познакомиться со многими работниками выставки, — объясняю.

— Почти.

— Как вас зовут?

— Зима.

— Зима-а?

Снежка бесстрашно делает шаг вперед и протягивает свободную ручку. Я хочу ее остановить, но быстрый взгляд Вити четко дает понять — не нужно.

Малышка касается пальчиками плеча Зимы, затем ведет вверх, еще и еще пока не касается щеки.

— Вы тёплый. Зима холодная.

Витя улыбается уголком губ и некоторое время молчит.

Знаю, это сложно, когда сталкиваешься с такой искренностью.

— Это фамилия у меня такая. А зовут меня Виктор.

— Виктол.

— Виктор-р.

— Виктол-л-л.

— У нас пока с «р» сложно, — оправдываюсь.

Начинаю понемногу дышать, но напряжение всё равно никуда не уходит. Где-то под подбородком давит клубок слез, но я держусь.

— Колючий, — улыбается Снежка, когда касается щетины на щеке. — Как ёлочка.

— Я уж думал, дальше кактуса не уйду. Но ёлка лучше, правда? Для Зимы самое то.

— Да!

Витя рассматривает нашу малышку и почти не моргает. Он будто еще не до конца верит в реальность происходящего.

— Ты доблый, Зима?

— Не знаю. Наверное, должен еще научиться.

— До-о-облый, — Снежка несильно тычет пальчиком в кончик носа.

Она коммуникабельная девочка, но с незнакомым человеком так ведет себя впервые. Я всё порываюсь одернуть ее, сказать, что так нельзя, но Витя разрешает Снежке к себе прикасаться любым удобным ей способом.

— Почему ты так решила?

— Я тебя не боюсь.

— А кто это у тебя в руках?

— Пушистик!

Снежка без страха и сожаления протягивает свою самую любимую игрушку Зиме. Он берет ее, смотрит и… узнает.

Мы снова встречаемся взглядами. Я первой сдаюсь и увожу свой в сторону. Мы оба знаем, что это уже не просто игрушка. И раз уж она всё еще здесь и тем более в руках дочки, то это говорит только об одном. Я не забыла. Я помню. И я всё еще люблю, вопреки всему.

— Он не обижает тебя?

— Пушистик — мой длуг!

— Хороший друг, — Витя возвращает игрушку Снежке и не сразу опускает руку. Сомневается, но всё же касается маленького плечика. Снежка не возражает. — Ты и вправду маленькая, — говорит не ей, а скорей обращается сам к себе.

Зима — прав. Снежка и родилась тоже маленькой. Даже трех килограмм не было. Но энергии в ней и жажды к новым знаниям на троих хватит.

Где-то в холле что-то шумит, и я непроизвольно дёргаюсь.

— Нам уже пора домой.

Зима хмурится и чуть склоняет голову набок, а затем тянется к язычку замочка на Снежкиной тонкой курточке. Вчера и сегодня зарядил дождь и чуть похолодало.

— Так теплее будет, — шепчет и осторожно застёгивает курточку.

Просто движение, но от той заботы, которой оно пропитано, кричать хочется и сердце просто вдребезги.

Витя выпрямляется и несколько секунд словно не знает, куда деть свои руки. Затем находит выход — карманы брюк.

Мы оба синхронно выдыхаем и пытаемся прийти в себя.

— Нам пора, — зачем-то повторяю.

Он кивает.

— Провожать не нужно.

Снова кивок.

Снежка снова хватается за мой палец.

Хочу обойти Витю, но он мягко придерживает меня одной рукой. Всего лишь на одно мгновение, чтобы прошептать на ухо:

— Береги ее, Поль. — Он почти не дышит. Голос сиплый, будто слова царапают горло. — Я не могу вас потерять. Дважды.

***

Я сижу у Снежкиной кроватки дольше обычного. Она уже давно уснула. На соседней подушке, как всегда, сидит и стережет сон своей хозяйки Пушистик.

Смотрю на него и невольно улыбаюсь. Совсем чуть-чуть. Будто это не предмет, а, например, живой щенок, который доверчиво смотрит на меня в ответ.

Поправляю край одеяла. Нужно где-то взять силы и элементарно принять душ перед сном. Кудашевского всё равно сегодня дома не будет. Я могу себе позволить спокойно поспать без леденящих душу мыслей, что он вот-вот вернется и выдернет меня из постели.

Но ноги отказываются слушаться.

До сих пор поверить не могу, что познакомила Витю со Снежкой. Чувствую себя оглушенной. Даже мысли в кучу собрать не получается.

Он увидел, какая она у нас. Увидел и, кажется, не испугался. Более того, попросил беречь.

Я берегу, Зима. Изо всех сил.

Обнимаю себя руками и прижимаюсь лбом к коленям. Меня постепенно начинает отпускать.

Сегодня я весь день была как натянутая струна. Отыгрывала свою роль на все сто. И сейчас чувствую себя как выжатый лимон.

Закрываю глаза, чувствую под веками слезы. Это не жалость к себе и не страх. Это просто слезы облегчения.

И моя малышка… Она была сегодня такой храброй, такой внимательной. Пусть она даже не догадывается, кого сегодня встретила, но Зима ей определённо понравился. Снежка даже перед сном спросила о нем. Точнее о том, придет ли Зима еще раз.

Я не дала определённого ответа, потому что и сама толком его не знаю. А врать… Лишний раз врать ребенку не хочу.

Собираюсь с остатками сил и всё же ухожу в ванную. Специально замедляюсь, тщательно подхожу к каждому процессу. Просто чтобы чуть-чуть отвлечься и перезагрузиться. Душ. Маска для лица. Крем для рук. Пижама.

Выключаю везде свет и на цыпочках ухожу к себе в спальню. Ныряю под тонкое одеяло и несколько секунд просто тупо пялюсь в потолок. Последние силы я потратила на душ, а сна всё равно нет. А вот мыслей — тьма.

Что с нами будет?

Как правильно поступить, чтобы Кудашевский отпустил?

Он не отпустит. Скорей убьет, чем сделает это.

Я переворачиваюсь с одного бока на другой. Пытаюсь найти удобную позу, но ее просто нет.

Чёрт.

Перед глазами снова возникает Зима. А вместе с ним просыпается желание прикоснуться к нему. Хотя бы просто прикоснуться, а потом зарыться в его объятия.

Внизу живота от этих мыслей моментально становится горячо. Пульс учащается, а в горле сохнет.

Переворачиваюсь на живот. Зажмуриваюсь. Пытаюсь подумать о чем-то другом. О чем-то более… безопасном. Но Зима, упрямая задница, никуда не хочет уходить.

Сейчас я просто женщина, которая нуждается в ласке и любви, а не актриса, организатор или мать, которая за своего ребенка любому вцепится в глотку. И это так странно и непривычно чувствовать себя просто женщиной.

Я запретила что-то желать лично для себя.

А теперь верчусь в кровати, тихонько сходя с ума не от желания, а острой потребности волшебным образом оказаться рядом с Зимой. Ну или он — рядом со мной.

Снова ложусь на спину. Кончики пальцев под одеялом и тканью пижамы осторожно касаются подрагивающего живота. Несмело скольжу вниз и тут же отдергиваю руку, когда слышу глухую вибрацию смартфона. Тянусь за ним, лежащим на прикроватной тумбочке.

Яркость экрана немилосердно бьет по глазам. Щурюсь и не сразу понимаю, что вообще происходит. Но когда зрение нормализируется вижу значок сообщения. Жму.

«Ты в порядке?»

Пусть я и удалила этот номер телефона, но в памяти он отбился вполне четким рядом цифр.

Прикусываю нижнюю губу. Перечитываю короткий вопрос несколько раз. Хочется ответить.

Я активизирую клавиатуру, но медлю. Слишком рискованно.

Да куда уж больше?

Может, уже и не больше, но лишний риск явно не нужен.

Вместо ответа провожу большим пальцем по строчке Витиного сообщения.

Он пишет еще.

«Она…»

«Она похожа на тебя»

Господи, он умеет прицельно бить не только, когда мы глаза в глаза, а даже в моменты, когда мы вообще не видим друг друга.

Руки подрагивают. Я прижимаю телефон губам, как какая-то фанатичная дура и прикрываю глаза.

Зима больше ничего не пишет, но это и не нужно. Его «…похожа на тебя» размазывают меня не меньше, чем признание в любви.

Так и хочется в ответ напечатать, что в Снежке я вижу его, но снова одергиваю себя.

Лишний риск. Бессонова не забывай об этом.

Не забуду.

Откладываю смарт обратно на тумбочку и глубоко вздохнув, заставляю себя попробовать уснуть.

Нам со Снежкой нужно еще к врачу заехать завтра. Глазки проверить. Дел хватает.

Сейчас главное — не дёргаться.

Не привлекать к себе лишнего внимания, потому что на кону стоит слишком много всего.

И ошибок, даже крошечных, явно прощать никто не станет.