Глава 20

ГЛАВА 20.

Полина

— Поль, ты в порядке? — после тихого стука в дверь слышу встревоженный голос своей (бывшей?) подруги.

— Да-да, — цежу сквозь зубы и пытаюсь снять с безымянного пальца это чёртово кольцо.

Но оно, как и Кудашевский, слишком крепко в меня вцепилось. Если и выдирать, то только с кровью и болью.

— Ну же! Ну давай, — зло бурчу и не прекращаю попыток избавиться от этой драгоценной ловушки.

Кожа на пальце уже горит огнём. Скулы сводит от того, как сильно я стиснула зубы.

— Да, — выдыхаю, когда кольцо наконец поддаётся натиску.

Смотрю на свою руку и чувствую странную лёгкость, будто избавилась от последней бетонной плиты, которая всё это время прижимала меня к земле.

— Я могу войти? — осторожно спрашивает Яра.

— Конечно.

Споласкиваю руки прохладной водой, брызгаю ею себе в лицо, затем закрываю кран и оборачиваюсь. Яра стоит на пороге, нервно теребя кончик пояса своего шёлкового халата.

— Я проверила — дети спят и просыпаться точно не планируют. Во всяком случае, в ближайший час, — она неловко улыбается.

Я тоже чувствую эту неловкость, навалившуюся на нас, как только схлынули шок и адреналин.

Яра выделила для нас со Снежкой гостевую спальню. Позаботилась о том, чтобы нам там было комфортно и уютно. Как только я убаюкала дочь, пришла в ванную, чтобы избавиться от кольца.

Во время побега мне было не до него, а когда вдруг обнаружила его на своём пальце, одержимо захотела от него избавиться.

— Большое спасибо. Я…

— Ничего не говори. Там Стас, — Яра кивает в сторону, где, вероятно, сейчас находится её муж.

До сих пор как-то не верится, что они теперь муж и жена. Впрочем, я сейчас в таком состоянии, что в принципе сложно провести чёткую линию между реальностью и вымыслом.

— Он собирается ехать к Зиме и хочет с тобой поговорить.

— Иду.

Сжимаю в ладони кольцо, отчего оно острыми гранями бриллианта впивается в кожу, и выхожу из ванной.

— Что конкретно произошло, когда Зиму взяли?

Краем сознания отмечаю, что Стас больше не заикается, как раньше. Это непривычно.

Собираю мысли в кучу и быстро пересказываю события выставки. Не забываю упомянуть, что Зима, кажется, сконнектился с человеком, которого Кудашевский в своё время обманул на крупную сумму.

Стас внимательно слушает и задаёт пару уточняющих вопросов.

— Он в это всё встрял из-за меня, — шепчу, когда заканчиваю рассказ. — Кудашевский — монстр. Он на всё способен. А Витя… Я боюсь, что с ним может что-то случиться.

— Не недооценивай Зиму. Он этого не любит.

— Да уж, — улыбаюсь сквозь внезапно подкатившие к горлу слёзы. — Не любит.

— Мы вытащим его, Поль, — веско заявляет Стас и кладёт руку мне на плечо. — Не скажу, что я в восторге от происходящего. Но он хотя бы прислушался к тебе и не начал творить полную хуйню. А это уже что-то да значит. Не высовывайтесь пока отсюда, угу?

Киваю.

Поцеловав Яру, Стас уходит, а мы остаёмся вдвоём в гостиной. Звенящая тишина давит на уши и приносит с собой чувство смертельной усталости.

Кажется, после бешеной гонки у меня сейчас происходит откат.

Я устало опускаюсь на край дивана и несколько секунд просто пялюсь в пространство. Не замечаю, что делает Яра и делает ли вообще. Прихожу в себя только тогда, когда она аккуратно разжимает мою ладонь, чтобы вложить в неё чашку с горячим, вкусно пахнущим чаем.

Прячу кольцо в карман спортивной кофты и обхватываю чашку двумя руками. Её тепло согревает не кожу, а что-то глубоко спрятанное под ней.

Яра держит такую же чашку и возвращается в кресло.

— Значит, ты теперь Дымова Ярослава? — спрашиваю и делаю маленький глоток.

Она смущённо улыбается и опускает взгляд.

— Тебе идёт.

— Спасибо.

Снова молчим, будто прислушиваемся к тому, как звучит наш неловкий разговор, и пытаемся подобрать правильную тональность.

— Я скучала, — вдруг признаётся Яра.

Мы не дружили со школьной скамьи. Нас просто свёл случай и моё желание помочь хорошему человеку. Но я всё равно считаю Яру своей подругой. Единственной, пожалуй. И я тоже по ней по-своему скучала.

— И надеялась, что когда-нибудь мы снова встретимся.

— Как видишь, всё сбылось.

— Да, но мне жаль, что сбылось вот так, — её голос на последнем слове ломается.

— Ты об этом? — тычу пальцем в свою разбитую губу и заплывший глаз. — Ерунда. Скоро пройдёт.

За беззаботностью я прячу страх и усталость, копившиеся во мне все эти три года. Но Яра на это не ведётся. Всё-таки актриса я не гениальная, а так — на слабую троечку.

— Полина, — она отставляет чашку на журнальный столик, пересаживается ко мне и обнимает.

Я теряюсь. Как какое-то дикое животное, которое всё время били палками, и вот оно внезапно столкнулось с обычной… человечностью.

Разве я уже успела забыть, что это такое?

Медлю, а затем потихоньку поднимаю руку и обнимаю в ответ.

Мы сидим так чёрт знает сколько времени, а затем… говорим-говорим-говорим. Много, эмоционально, взахлёб. До саднящей боли в голосовых связках.

Яра рассказывает обо всём, что случилось, когда я исчезла. Я рассказываю, как жила всё это время. Мы обе матери и на этой почве тоже находим общий язык.

Не знаю, как ей, а мне это нужно. Разговор с подругой, которую я знала ещё задолго до того, как попала в лапы Кудашевского. Нужна нормальность. Хотя бы её видимость. Пусть всего лишь на час.

Когда мы разбредаемся по комнатам, где спят дети, я ощущаю опустошённость. Но она приятная — дарящая лёгкость и освобождающая место для надежды.

Я осторожно укладываюсь рядом с мирно спящей Снежкой. Долго рассматриваю её, положив голову на плечо. Не самая удобная поза, но мне всё равно. И сама не замечаю, как начинаю проваливаться в сон, в котором нет ничего, кроме неподвижной спокойной темноты.

Что-то ласкает мою щёку. Что-то приятное, знакомое. Мне кажется, что это листок, сорвавшийся с дерева. Открываю глаза, пытаюсь его поймать, но натыкаюсь рукой на… руку. Мужскую.

В ужасе мне чудится, что это Кудашевский. Спохватываюсь, готовая броситься бежать, но сильная рука сдерживает меня.

— Спокойно, Поль. Это я. Всё-всё.

Быстро моргаю. Пелена сна спадает, и я вижу… Витю. Он сидит на краю нашей со Снежкой кровати и смотрит на меня. Устало. Встревоженно.

У меня перехватывает дыхание, и я, не контролируя себя, перебираюсь к нему на колени, обвиваю руки вокруг шеи и утыкаюсь носом в её основание — туда, где у него так знакомо бешено пульсирует жилка.

— Это действительно ты? Или я сошла с ума?

— Я, Поль. Это я.

Мы несколько минут сидим неподвижно, сцепившись, как два стальных звена одной цепи.

Мне нужно чувствовать Витю, иначе я не поверю, что он рядом. Прижимаюсь так плотно, что почти не получается нормально дышать.

Он жив. Жив и невредим.

Тихо всхлипываю и пытаюсь проглотить этот звук. Становится вдруг необъяснимо стыдно за то, что Зима может услышать жалкий признак моей слабости.

— Тш-ш-ш, — шепчет он, продолжая гладить меня по волосам и баюкать, как маленькую.

Я бы себе никогда не простила, если бы с Витей что-то случилось. Никогда. Продолжала бы жить ради Снежки, но внутри меня неизбежно разъедало бы чувство вины.

— Теперь… всё? — сквозь всхлипы спрашиваю. — Всё закончилось?

Я и впрямь веду себя как маленькая. Наивно хочу услышать одно короткое «да». Все монстры повержены и настал тот самый долгожданный хэппи-энд.

— Не совсем, — Витя берёт моё лицо в ладони, чтобы заглянуть в глаза.

Знаю, что ничего красивого он там не увидит. Боюсь, как бы не разозлился и в приступе гнева не пошёл сам сносить голову Кудашевскому.

Но Зима… Он аккуратно целует мой глаз (им я вижу чуть лучше, чем вчера) и разбитую губу. В этот момент я чувствую столько невысказанной нежности, что внутри всё сжимается и переворачивается.

— Всё нормально, — шмыгаю носом. — Почти уже не болит.

Витя поджимает губы — не верит, но не спорит. Даёт мне право не застревать в роли жертвы.

— Что теперь будет? — тихо спрашиваю.

Мы оба синхронно поворачиваемся, когда Снежка, не просыпаясь, ворочается в кровати.

Зима подхватывает меня под ягодицы и поднимает с кровати. Я обвиваю ноги вокруг его талии, хотя знаю, что он не уронит. Витя усаживает меня на широкий подоконник, устланный пледом, и сам присаживается рядом.

— Для начала я вас увезу к отцу в Чехию.

Замираю и растерянно смотрю на него.

— К отцу?

Он неожиданно улыбается и на секунду становится похожим на того Виктора Зиму, в которого я когда-то влюбилась.

— Тебя это пугает?

— Да.

Его улыбка становится шире. Очевидно, если бы Снежка не спала, он бы уже засмеялся.

— Полька, ты пережила такую жопу и боишься познакомиться с моим отцом?

Звучит и правда смешно. Но я действительно боюсь. Знакомство с родителями — даже вынужденное — словно подводит ещё одну черту в серьёзности наших отношений.

— Значит, не всё ещё потеряно, и моя нервная система сможет когда-нибудь восстановиться, — неловко шучу.

— Отец сейчас временно в Чехии по работе. Вы поживёте там со Снежкой какое-то время. Псы Кудашевского вас вряд ли найдут. Дом у отца здесь, а за границей он живёт на арендном — сложнее отследить.

— «Вы» — это я и Снежка? А ты?

— А я пока останусь здесь, чтобы Кудашевский не сунулся в сторону нашего со Стасяном бизнеса. Как только нужный человечек войдёт в игру, я вернусь к вам. Потом уже решим, где осядем — в Чехии или где-то ещё. Время покажет.

— Нужный человечек? Тот, которого Кудашевский обманул?

— Да. Савва пока ещё не в курсе. Будет ему сюрприз. Мне главное всё правильно разыграть, а дальше пусть сами друг другу глотки грызут. Останется только следить, чтобы нужную глотку сожрали с костями.

От слов Зимы у меня мурашки ползут по спине. Жутко всё это, с какой стороны ни посмотри. Но Савву мне не жаль. Совсем. Разве что…

— Симона, — я крепче хватаюсь за плечи Вити и во все глаза смотрю на него. — Это она нам помогла со Снежкой убежать.

— Та белобрысая малышка с острым языком?

— Она очень рисковала, Вить. Думаю, мне не нужно объяснять, чем это для неё чревато.

— Ну а от меня ты чего хочешь?

— Если твой план сработает и Кудашевского повалят, Симона тоже может оказаться под ударом. Сейчас я ей ничем не могу помочь и даже боюсь подумать, что Савелий с ней сделал, когда обо всём узнал. Но мы можем что-то сделать, чтобы ей не навредили потом? Я не знаю, что именно, но она совсем одна, Вить. Беззащитная.

— Поль, я не Мать Тереза. Хотя…

Зима хмурится, будто что-то вспоминает, затем достаёт из кармана джинсов смартфон.

— Есть у меня одна идея. Не завидую я, конечно, тому, кому удастся попасть на работу к Кудашевскому. Но за Симоной точно присмотрят.

— Кто? О чём это ты?

— Одному моему хорошему знакомому позарез нужна работа. Если получится, пристроят его в охрану к Кудашевскому. Тем более, когда у Саввы начнутся проблемы, охрану он в любом случае захочет усилить. Он хоть и отбитый ублюдок, но за свою жопу точно начнёт переживать.

— Хорошо. То есть… если получится хоть так защитить Симону, это будет замечательно.

— Ничего не гарантирую, но попытаюсь.

Не сдерживаюсь и ещё раз крепко обнимаю Витю, едва не выбивая у него смартфон из рук, а затем ещё и целую.

Снежка снова ворочается в кровати и на этот раз уже с явным намерением проснуться.

Я нехотя выскальзываю из объятий Зимы и иду к дочери, чтобы она не испугалась, не обнаружив меня рядом.

Через некоторое время к нам в комнату заглядывает Яра, приглашая на завтрак.

Дочка очень проголодалась и первой рвётся вперёд, но останавливается, когда по голосу узнаёт Витю.

— Колючка Зима? — Снежка поворачивает голову в его сторону.

Мы переглядываемся, и я взглядом подсказываю ему подойти.

— Ага, Снег. Колючка Зима здесь.

Он неторопливо подходит к дочери и присаживается на корточки. Малышка почти сразу цепко ловит его за руку и рассеянно улыбается. Затем берёт за нос, отпускает и «пикает» в него, как на кнопку.

Я не спешу одёргивать Снежку. Помню, что Витю её детские штучки не напрягают. Да и не хочу мешать им выстраивать пусть пока хрупкую, но связь.

— Хочешь кушать? — спрашивает дочка у Вити.

— Да. Голодный как волк.

— Во-о-лк? Большой волк?

— Огромный! Гигантский! Серый волк!

Снежка смеётся. Мои губы по инерции тоже растягиваются в улыбке. Сейчас я чувствую себя спокойнее, потому что знаю — здесь моей малышке точно ничего не угрожает.

— Мама, а ты кушать хочешь? — обращается ко мне Зима.

Я чуть вздрагиваю. Всё это пока слишком непривычно. Нужно время, чтобы осознать: в нашей с дочерью жизни теперь всегда будет ещё один человек.

— Хочу, — отвечаю и подхожу к своим двум самым дорогим людям.

— Ну тогда вперёд.

Когда мы втроём заходим в столовую, нас ждёт по-настоящему королевский завтрак. Всё так аппетитно пахнет и выглядит, что желудок сразу сводит от голода.

Яра суетится у стола, раскладывая приборы, пока Стас у окна, залитого ярким солнечным светом, что-то шепчет сыну.

Я вспоминаю время, когда Снежка была такой же крошечной и легко помещалась у меня на руках. Сразу накатывает чувство вины и тоски. Дочь ни разу не провела свой первый год жизни в объятиях отца.

Мы с Витей снова пересекаемся взглядами. Он украдкой сплетает наши пальцы, и мне сразу становится легче.

— Поль, я не знаю, как правильно. Мы за столом ещё не ели с таким маленьким ребёнком, — Яра кивает на Снежку. — Отдельного стульчика нет. Что лучше — вилка или ложка?

— Всё нормально. Вилкой мы уже хорошо пользуемся. Я сама расставлю посуду. У нас всегда один порядок, так Снежке легче ориентироваться.

В четыре руки мы быстро справляемся.

Когда рассаживаемся, Богдан начинает капризничать, и Стас передаёт сына Яре.

— Мамочка, котик! — Снежка находит мою руку. — Да? Котик?

— Нет. Это маленький ребёнок.

— Почему он не говолит?

— Потому что он ещё совсем маленький. Ты, когда была такой, тоже не разговаривала.

Снежка задумывается, а потом серьёзно спрашивает:

— А как он зовёт маму? Мяу-мяу?

За столом раздаётся смех.

— Малая явно в тебя пошла, Зима, — хмыкает Стас. — Бьёт не в бровь, а в глаз.

— Это малыш Богдан, — улыбаюсь я.

— Снежка, хочешь познакомиться с нашим Бо? — предлагает Яра. — Протяни ручку, — мягко направляет она.

Снежка касается крошечной ладошки Богдана.

— Тёплый. Мягкий. Как пиложок!

Смех за столом становится громче.

После завтрака Стас с Витей выходят во двор покурить и поговорить.

— Всё обязательно образуется, — уверенно говорит Яра, ловя мой взгляд. — Мы вас не бросим.

— Спасибо.

Когда мужчины возвращаются, я узнаю, что мы улетаем сегодня ночью. Во всяком случае, таков план. Ещё одно испытание перед тем, как мы окажемся вне зоны досягаемости Кудашевского.

Если, конечно, он не перережет нам путь до аэропорта.