Глава 14. Евгения
— Но Иван знает? — в прихожей тёплой светлой квартиры, я отдала ей пальто.
— Милая моя, — повесила Кирка мой кашемир на плечики, а свою куртку просто на крючок, — я не знаю, как бы сложилась та история, останься все её участники живы, но сейчас есть тесты ДНК и родство определить проще простого. Тебе надо спросить об этом у Ивана, а не у меня.
Да, и мне нужно было спросить у него сразу, а не обрывать на полуслове — не зря же он начал этот разговор. Но я так торопилась уйти. Я даже не сразу поняла, что именно услышала.
— А Эля знает? — упала я на предложенный стул у большого стола.
И наконец осмотрелась в современной квартире с большими окнами, совсем не похожей на логово Бабы Яги. Эти метаморфозы, что под давлением неожиданной информации, которая занимала все мои мысли, выступили на первый план. Но ненадолго.
А Моцарт?! Я надеюсь, он не знает? Или… О, господи! Он так изменился в лице, когда я передала ему чёртовы слова, что отец не отец, а мать не мать. Стал просто сам не свой, когда сказал: я буду против.
Проклятье! По спине потёк холодный пот. Он же думает, что Диана его дочь, поэтому запретил Антону с ней встречаться. Он думает… Мама дорогая! Я расстегнула кофту, оттянула ворот и, кажется, была близка к обмороку — так мне стало плохо.
— Эля знает, — кивнула Кирка и протянула мне стакан воды.
Я с благодарностью приняла. Сделала несколько больших глотков. Поставила на стол. Откинулась к спинке стула, чувствуя, что тошнота и паника, наконец, отпускают и тогда только подняла глаза на Кирку.
— Эля всегда знала, — продолжила она. — Она же провидица. И очень сильная. Невероятно одарённая девочка. Кстати, можешь называть меня Кира, если Кирка режет слух, — улыбнулась ясновидящая, оценив мой порозовевший вид. — Только не спрашивай где мои шали.
— А где ваши шали, Кира? — выдохнула я, приходя в себя. Вдруг ощутив, каково это быть ясновидящей. Каково сообщать людям новости, зная, что они разрушат их мир. Каково жить со всем этим знанием, когда промолчать — нельзя, ложь — плоха, а правда — ещё хуже. Ведь именно мне, наверное, придётся всё это рассказывать Моцарту.
Чёрт бы вас всех подрал! Все знали — Эля, Иван — а разбить ему сердце грёбаной правдой, конечно, придётся мне.
— Хотела бы я сказать, что именно за этим тебя и позвала: рассказать где мои шали, но ты ведь позвонила сама, — ободряюще сжала моё плечо Кирка. — И всё же я рада нашей встрече.
Кира заварила чай. Накрыла на стол, завалив его выпечкой и сладостями. Попутно рассказала, что купила эту квартиру всего пару лет назад, чтобы жить поближе к научному городку и старому имению. Села напротив, когда я спросила:
— А зачем вам поближе?
— Потому что я работаю в негосударственном институте исследования мозга, которому принадлежат все эти современные корпуса и научный городок, — показала она в окно. — А «Дети Самаэла» — организация, что его построила, открыла и спонсирует.
— Но разве это не тайное братство? — вытаращила я глаза.
— Тоже начиталась интернета? — улыбнулась она, с удовольствием откусив арахисовое печенье. — Третье имя демиурга Самаэль. Ева. Лилит. Каббала?
— А что ещё я могла подумать после представления, устроенного вами в больнице? После всех этих горящих трав, икон, свечек, молитв, светящегося… камня, — уставилась я на лежащий на столе знакомый предмет, похожий на большую непрозрачную линзу.
— Адэ тэ… чу̀дная молитва Пресвятой Богородице, душевная, католическая, — вздохнула Кирка и, вытерев испачканные печеньем пальцы, взяла камень двумя руками.
Твою же мать! Прошло буквально несколько секунд, когда он загорелся в её руках матовым голубым светом.
— Но как?..
— Видела, на некоторых батарейках есть шкала уровня заряда? Кладёшь пальцы на две точки и… хоп! — перевернула она камень, показывая металлическую пластину снизу. — Просто физика. Просто небольшой электрический заряд. Но всегда проще эпатировать публику и показывать фокусы, чем объяснять про возможности нашего мозга. Люди куда охотнее верят в мракобесие, мистику и бесовщину, чем в науку. Наука — скучно. Теряется магия, ореол таинственности и волшебства, поэтому мы стараемся соответствовать.
Она отложила «камень» и как ни в чём ни бывало снова принялась за печенье.
— Но ведь у вас есть эти способности?
— Конечно. Именно их изучением и занимается институт. А «Дети Самаэля» действительно тайное братство, что собирает под своим крылом людей с разными способностями, и оно существует. Но Самаэль Леви — так зовут основателя братства — не демиург. Он был талантливым неврологом и ещё в конце девятнадцатого века начал серьёзно заниматься проблемами ясновидения и прочими «отклонениями», которыми, к слову, «страдала» его жена. В одном из своих особняков, что они использовали как загородное имение, — она снова показала в окно, теперь в другую сторону, где в глубине леса, ещё не сбросившего нарядную осеннюю листву, виднелись башенки старого здания, и блестело зеркало пруда, — открыл первую лабораторию и госпиталь, куда принимал и детей, и взрослых, что в те времена считались бесноватыми.
Я отхлебнула чай. Ароматный, пахнущий травами и на вид некрепкий, он оказался терпким настолько, что я закашлялась.
— Это что? — спросила я осипшим голосом, ощутив во рту необычный вкус.
— Всего лишь сбор трав, который доктор давал своим пациентам. Рецептура не изменилась за сто двадцать лет. Да и эффект тоже, — улыбнулась она.
— Эффект? — снова закашлялась я.
— Ты почувствуешь его не сразу. Но обязательно почувствуешь. Не волнуйся, эффект обратимый. То есть через пару дней всё пройдёт.
— Я тоже начну… смогу… видеть то, что видите вы, — вытаращила я глаза, не зная, стоит ли мне допивать этот чай.
— Немного. Заранее не хочу тебе ничего говорить, иначе подумаешь, что это внушение. Но это не внушение. И не галлюцинации, и не наркотик. Это возможности, которые в будущем, надеюсь, научатся развивать, а не пользоваться, только когда они уже раскрыты, то есть получены как дар.
— А сейчас? — осторожно сделала я ещё глоточек. Рискну. У меня даже настроение поднялось. Может, хоть отвлекусь: от бесконечных переживаний у меня было чувство, что я даже не могу вдохнуть полной грудью. И задержка, и тошнота тоже наверняка были из-за этого — нервы.
— Сейчас в нашем институте учёные больше работают с людьми, которые уже обладают какими-то способностями.
— А Лилит? Ты знаешь кто такая Лилит?
— Конечно. Глава братства, — она хитро улыбнулась. — Но если ты думаешь, что она самая сильная ведьма в нашем шабаше, то сильно ошибаешься.
— Кто же она тогда?
Ещё один глоток чая прокатился по горлу. Терпкий сладковатый состав мне даже начал нравиться — дышать определённо стало легче.
— Скорее администратор. Её основная задача — находить деньги для содержания всего этого немалого хозяйства. Защищать тайны братства, поддерживать завесу шарлатанства и ведьмовства, чтобы никто и предположить не мог, что за этим балаганом действительно ведутся серьёзные научные изыскания. И сохранять возможность помогать всем тем людям, которые приходят, ища у Братства защиту, помощь и поддержку.
— То есть институт под вывеской частного проводит не всегда законные исследования, я правильно поняла? — приподняла я одну бровь.
— Совершенно незаконные, — усмехнулась Кирка. — Только такие исследования на самом деле и двигают прогресс во всём мире. Это потом, когда в такой подпольной лаборатории что-нибудь выходит, учёные ищут способ как подвести под открытие законные рельсы. Вот сейчас, например, в мире эпидемия депрессии. И один американский институт взялся активно проводить исследования псилоцибина, на основе которого и планируется создать лекарство. И запатентовать, несмотря на то, что это вытяжка галлюциногенных грибов, давно изученных и применяемых испокон веков, например, у индейских шаманов. И она отлично работает.
— Как?!
— Заставляет человека переживать настолько серьёзные психические потрясения, что это меняет его взгляд на жизнь. Ты ведь слышала, что ясновидящими часто становятся люди, пережившие что-то очень серьёзное: аварию, трагедию, смерть, кризис, получившие травму или сильный шок.
Я задумалась.
— Скорее да, чем нет. То есть если искусственно заставить человека подобное пережить…
— А эти грибы именно так и делают. Человек может открыть в себе вполне реальную экстрасенсорную способность. Или избавиться от затяжной депрессии и захотеть жить. Ты сейчас подумала про Целестину?
— Разве это не её случай?
— Именно её. Пережив то, что досталось ей, она открыла в себе огромную силу. К сожалению, пережив по-настоящему. И чтобы научиться управлять этой силой, пришла к «Детям Самаэля» когда ей исполнилось семнадцать.
— Ты это помнишь?
— Конечно. Как и то, что это было нереально для неё — справиться самостоятельно. Дар её убивал. Мощным информационным потоком, который открылся ей, когда в организме началась выработка половых гормонов, завершающих стадию взросления и пресловутый переходный возраст, им просто невозможно стало управлять. Она слышала и видела всё, будто огромный многоквартирный дом, вроде этого, вдруг утратил стены, и весь его шум и гам, все чужие мысли и события звучали у неё в голове одновременно.
— И что с ней сделали?
— Заблокировали. Не всё, иначе это было опасно. Образно говоря, её дар как горный родник взорвался мощным широким потоком, сносящим всё на своём пути, а его привалили камнями, оставив тонкую мирную струйку.
— Но как?
— Детка, за сто с лишним лет существования братства учёные научились многому. Например, направленному гипнозу, управляемым снам и другим эффективным практикам. За тридцать лет нашу жизнь плотно заняли интернет, сотовая связь, нанотехнологии. Почему же ясновидение со времён шаманок и цыганок в блестящих браслетах не должно было выйти на новые уровни?
— Может, потому, что вы всё ещё клеймите своих членов раскалённым железом?
— Что есть, то есть, — подлила она себе чая из пузатого заварника. — Этот ритуал хоть и жестокий, и кровавый, и очень болезненный, но тоже имеет свою цель: не позволяет относиться к братству как к чему-то временному и несерьёзному. Если тебя посвятили, то это уже навсегда.
— А если отпустили? Вы сказали Эле: она тебя отпускает? Что это значит?
Я допила до дна терпкий чай и отставила кружку.
— Это значит, что она справилась. Что ей больше не нужна помощь, чтобы сдерживать тот поток, что мог её убить. Смерть, что она пережила, вернула всё на свои места. Она освободилась. Это была просто ключевая фраза: «Она тебя отпускает». Видела когда-нибудь передачи про гипноз?
— Видела в каком-то фильме говорили: «Когда я скажу «ты дома», ты проснёшься».
— Это и означало для Эли: ты дома. Этими словами словно отодвинули камень. Она больше не провидица Моцарта. Она сама по себе.
— Моцарта? — я потянулась за печеньем, но опустила руку.
— Её фильтром был Моцарт. То есть она видела только то, что связано с ним. Тогда она сама выбрала что именно хочет видеть. Но теперь снова может видеть что угодно. И контролировать насколько далеко и в чьё будущее или прошлое заглядывать. На моей памяти за пятьдесят с лишним лет она самая сильная из наших «ведьм», — показала она пальцами кавычки.
Я не знала, что сказать. В голове крутилось всё, что угодно: от «Вы же это несерьёзно?» до «Невероятно!». У меня не было ни одной причины ей не верить. Кроме одной:
— Но зачем вы всё это рассказали мне?
— Хороший вопрос, — улыбнулась она. — А зачем ты спрашивала? Зачем позвонила? Зачем пришла? Почему не побоялась пить этот чай?
— Потому что я искала ответы на свои вопросы.
— Нашла?
— Не все, — покачала я головой. — Честно говоря, я надеялась на какой-нибудь сеанс, — я неопределённо показала руками нечто круглое.
Кирка понимающе кивнула.
— Стеклянный шар. Полумрак. Карты таро. Благовония. Говорящий кот. Без этого всего, всклокоченных волос и безумного взгляда, я выгляжу куда большей шарлатанкой, когда говорю разумные вещи? Понимаю. Ты не удовлетворена. О чём я и говорила: нет магии, волшебства, настроения, волнения, предвкушения. Без него теряется весь эффект. Потому, чтобы производить впечатление и не обесценивать свой дар, я и хожу в шалях и вязаной шляпе, — засмеялась она. — Люди любят спецэффекты и верят им куда охотнее, чем кажется.
— Простите, если я вас разочаровала. Но, видимо, я типичный обыватель. Как все люблю штампы, банальности, клише. И, когда мне плохо, хочу слышать, что всё будет хорошо.
— Всё и будет хорошо. Мне даже не надо быть провидицей, чтобы это сказать. Однажды любая боль отпускает, и звёзды встают в нужном порядке, и всё получается. Просто нужно идти, не сдаваться и не оглядываться. И вовсе нет, не разочаровала, — покачала она головой. — С ними и правда жить легче, с клише. Чувствуешь себя увереннее, спокойнее и немного провидицей, когда угадываешь что же будет дальше. Так уж мы устроены: собственный опыт и здравый смысл заменяют нам магические шары. Мы знаем, если ударить — будет больно, если мужик гуляет — к одной юбке ни кольцом, ни детьми не привяжешь, а если гадалка — то соврёт и глазом не моргнёт.
Она встала, накинула на плечи шаль, но обратно за стол уже не села.
— Я рассказала тебе всё, что знаю. Всё, что должна была рассказать. Больше мне нечего добавить.
— Нет, — покачала я головой. — Вы не сказали мне самого главного. Отец Моцарта. Кто он? Как он оказался в вашем братстве? Вы были с ним знакомы?
— Была, — Кирка зябко поёжилась, словно замёрзла. — У нас не такое большое братство, мы все друг друга знаем.
— Значит, Целестина тоже его знала?
— А вот Целестина — нет. К тому времени, как появилась она, Сатана уже давно ушёл, — она вдруг усмехнулась. — Знаешь, что хорошо в нашем сообществе? Никто друг другу не врёт. Нет смысла, когда вокруг столько ясновидящих. И никто не посмеет нарушить приказ или выдать тайну — ведь об этом тоже тут же узнают и накажут.
— Значит, о нём говорить нельзя? До сих пор?
— То, что я о нём знаю — вряд ли тебе интересно и чем-то поможет.
— А о том, что он украл, вы знаете?
— Ты очень умная девочка, — она всё же села обратно за стол и посмотрела на меня в упор.
— Мне часто это говорят, только я себя такой не считаю, — вздохнула я. — Особенно сейчас. Когда совершенно бесполезна и ничем не могу помочь своему мужу. Но за Моцартом охотятся, потому что его отец что-то украл. Сергей знает где это найти, но не знает, что там. Почему-то мне кажется это важно. Вы знаете, что именно украл его отец?
— Нет. Я даже понятия не имела что он украл. И зачем ему вообще понадобилось красть, он же… — она действительно выглядела обескураженной, но не договорила, оборвавшись на полуслове. — Но я могу попробовать увидеть. Мне нужна его личная вещь, чтобы сказать больше. То, что он держал в руках или носил.
— Может, это подойдёт? — я выложила на стол фотографию. Ту самую, единственную, где были отец Сергея, Марго и остальные.
Кирка накрыла снимок рукой, закрыла глаза. Её голова недовольно дёрнулась, словно то, что она увидела, ей не понравилось. Я боялась дышать и скрестила пальцы под столом.
— Ты была права, когда подумала: Почему я должна ей верить, что с отцом Моцарта это не связано?
— Вы про Марго? Про наш разговор с Марго? — догадалась я.
— Она и правда всю жизнь врала. Луке, Моцарту, Антону, всем. Но когда сказала, что никто не звал его Сергей и он не откликался на это имя — сказала правду. И про то, что никто не знал где он живёт и чем занимается — тоже, — Кирка открыла глаза. — Он жил здесь, в особняке, как и большинство «Детей Самаэля». И другие «Дети» следили за тем, чтобы никто не знал кто они, и за теми, кто пытался следить за Сатаной. А привела его к «Детям Самаэля» мачеха Марго.
— Та самая, что пыталась её убить?
— А ты думаешь все наши адепты невинные цыплятки? — усмехнулась Кирка. — Мне жаль, если у тебя сложилось такое мнение, потому что снайпер, которого она подослала — тоже из Детей. Хладнокровие и способность метко стрелять по беременным женщинам — это тоже своего рода отклонение от нормы, если хочешь, дар, ничуть не менее значимый, чем идеальный нюх или способность складывать в уме девятизначные цифры, хоть и не такой безобидный.
— А у мачехи Марго были деньги её отца, Владимира Нагайского… — вспомнила я единственное, что о ней знала: она любила деньги. Мне и правда подумалось, что «Дети Самаэля» — это божьи одуванчики в шалях, несчастные детишки с особенностями развития в инвалидных колясках и радужные пиздодуи всех сортов и мастей из тех, что охотятся за несуществующими бабочками. Но только что я поняла, что это действительно была организация, мощная, серьёзная, опасная и… очень нуждающаяся в деньгах. Потому что исследования — это всегда дорого, а где ещё добывать деньги на незаконные исследования — только незаконным путём.
Например, принимать «заказы» на людей или… красть ценности?
— Деньги не пахнут, — продолжила Кирка, словно подтвердив мои выводы. — Но эта фотография принадлежала Марго, а не отцу Моцарта, поэтому я вижу только то, что связано с Марго. Маргарита не знала ни про «Детей Самаэля», ни про кражу. Этот снимок бесполезен. — Вернула его Кирка и посмотрела на часы. — Прости, что выпроваживаю, но три часа прошли. У меня клиент, а я ещё должна нацепить свои шали и дойти до особняка. И я бы тебя проводила, но твой рыцарь и так уже здесь и волнуется, — показала она вниз. — Но, если найдёшь нужную вещь — звони.
Дверь за мной захлопнулась. И мои подозрения, что Иван ждёт у подъезда — оправдались с лихвой. Он действительно стоял у машины, как всегда. И стоял не один.
Валентин Аркадьевич, адвокат Моцарта скупо поздоровался, передал мне треугольник письма: так сворачивал их Сергей — я словно получала письма с фронта.
Я спрятала письмо в карман — и без того суровое лицо адвоката сегодня мне совсем не нравилось.
— Что-то случилось? — осторожно спросила я.
— Ещё нет, — поскрёб Валентин Аркадьевич зарастающую свежей щетиной щёку. — Но Барановский получил деньги и выдвинул свои условия.
— И чего он хочет? — с тревогой уставилась я на Ивана.
— Жену и ребёнка, — ответил адвокат. — Он требует, чтобы сначала ему вернули жену.