Глава 29. Евгения

Я думала, почувствую воодушевление, радость, облечение, но пока чувствовала только опустошение.

Чувствовала себя сухим колодцем, вычерпанным до дна.

Возможно, этому колодцу в моей душе просто нужно время, чтобы снова наполниться — тогда я снова научусь радоваться. Возможно, я ещё боялась верить, что всё позади, и смогу расслабиться, только когда обниму мужа. Но, как бы то ни было, пока во мне не было сил даже улыбаться.

И мрачный, такой же душевно растерзанный, Бринн как никогда был мне близок.

Сашка, Иван, Диана, Руслан, сидя за накрытым столом, бурно обсуждали подробности пережитого за последние дни, а нас с Антоном мама пригласила посекретничать ко мне в комнату.

Мы были рады покинуть весёлое застолье.

— Что Целестина? Нашлась? — спросила я, сев на подоконник.

— Нет, — покачал головой Бринн. — Я съездил домой. Но у меня она тоже не появлялась. А где и как её искать, я себе даже не представляю. Да и надо ли, — тяжело вздохнул он, снял и снова надел своё новое странное кольцо, прокрутил на пальце.

Я проследила за его руками и пожала плечами.

Честно говоря, для меня это стало больше, чем очередной новостью — откровением, что Бринн так подавлен, расстроен и зол из-за Эли. Мне и в голову не приходило, что он будет так переживать. Что для него это окажется настолько серьёзно.

Он и сам, похоже, не ожидал, что её побег так сильно его заденет.

Хотя, может, он был расстроен не только этим. А чем-то, что мне не ведомо. Но его мрачное настроение было налицо.

— Хочешь об этом поговорить? — спросила я.

— Не особо. И точно не сейчас, — покачал он головой.

— Ну, иди хоть обниму, — развела я руки в стороны.

Бринн покорно ткнулся лбом в плечо. Я погладила его по спине. А потом крепко прижала к себе и вздохнула. Мы так сроднились за эти дни, что пусть я не понимала его боль, но так остро её чувствовала, что хотела забрать себе.

Именно об этом я и думала, обнимая его, что готова разделить его беду, помочь, поддержать, сделать что угодно, как и он поддерживал меня в эти трудные дни, когда дверь неожиданно открылась.

Я подняла голову.

— Ой! Простите! — замерла на пороге Диана.

Её округлившиеся испуганные глаза, смятение, шок вдруг сделали ситуацию такой двусмысленной, что я невольно разжала руки.

— Не знала, что вы… — неподдельный ужас на её лице заставил меня похолодеть, онеметь, растеряться.

— Что мы что? — резко развернулся Бринн, испепеляя её взглядом. Но его неожиданная вспышка гнева усугубила ситуацию ещё больше.

— Я же сказала: простите, — гордо вскинула Диана голову, шагнула назад, наткнулась на маму, но уже не извинилась, выскочила пулей и побежала по коридору.

— Что это с ней? — проводила её глазами мама и плотно прикрыла дверь.

Проклятье! Она же подумала, что мы…

Я пыталась представить, как это выглядело со стороны: широкая спина Бринна, мои руки на ней, его склонённая голова. Мы словно… целовались? О, нет!

— Забей! Всё это пустое, Жень, — уверенно покачал головой Бринн, видя ужас на моём лице. — Она себе слишком много придумывает. Того, чего нет. Слишком много.

— Может, сходить за ней? Поговорить? Объяснить?

— Не стоит, — он погладил меня по плечу, смягчаясь. — Не переживай, я разберусь.

  Но пока я переваривала случившееся, а Бринн меня успокаивал, мама уже залезла под кровать и извлекла из-под неё свёрток, оттянув внимание на себя.

— Держи! То, что ты просила, — вручила она мне что-то в такой знакомой плотной бумаге, что я разом забыла обо всём остальном.

— Это же?.. — обомлела я, и, положив свёрток на стол, стала поспешно срывать обёртку.

— То самое? Седьмой лот? «Другое»? — стал помогать мне Антон.

После совместных усилий по освобождению от трёх слоёв крафт-бумаги, нашим горящим от любопытства взглядам предстала старая жестяная банка с выбитыми по крышке чеканкой цветами и надписью: «КАРАМЕЛЬ кондитерской фабрики С.И.АФОНИНЪ».

Помятая, местами поржавевшая, видавшая виды, большая прямоугольная жестяная коробка с плотно подогнанной крышкой перевешивала на одну сторону. Мы крутили её как головоломку, пока Бринн не показал на крепления крышки и не подцепил край с противоположной стороны.

Как волшебный ларчик, она распахнулась с металлическим скрежетом. И мы застыли, не зная, что сказать.

— Диафильмы, — подсказала мама, когда в руках у меня оказалась круглая пластмассовая баночка с надписью: «Ну, погоди! Выпуск №5».

Половина жестянки была плотно заставлена баночками с диафильмами: пластиковыми и металлическими. Внутри той, что я держала в руках, как и было заявлено, покоилась свёрнутая в рулончик плёнка.

— По крайней мере понятно, почему перевешивало на один край, — иронично заметил Бринн, явно оставшись не в восторге от содержимого. Он достал лежащую с другой стороны небольшую плоскую картонную коробочку. — Бобинная кассета, — пояснил он мне и извлёк на свет божий намотанную на круглую зелёную бобину плёнку, что крутили в кинотеатрах времён молодости моей мамы. Только эта бобина была раз в десять меньше, диаметром с мою ладонь.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Как думаешь, на них записано что-нибудь ценное? — с надеждой спросила я.

— «Самогонщики». Цветная фильмокопия. Продолжительность демонстрации 10 минут, — прочитал он надписи с двух сторон коробки и, раскрутив конец плёнки, посмотрел на свет. — Похоже, именно он и есть, старый советский фильм.

— А у меня мультфильм по волка и зайца, — проделав всё то же самое, я отбросила плёнку, не скрывая разочарования.

Мы вытащили все кассеты и баночки, перетрясли, заглянули в каждую, но в плоской жестяной коробке ничего, кроме коллекции старых плёнок, больше не было.

— Возможно, если найти кинопроектор и пересмотреть… — предположил Бринн.

— У бабушки был такой кинопроектор, — напомнила мама и выложила на стол из кармана ключи: — Ты ведь и так собиралась. Это от бабушкиной квартиры.

— Точно! Спасибо, мам! Спасибо, что попросила ключи, — кинулась я её обнять. — Надеюсь, в записях будет хоть что-нибудь. И всё это было спрятано не напрасно. И всё сделанное нами — тоже не напрасно.

Я отстранилась и пристально посмотрела на маму: как-то подозрительно вяленько  она обняла меня в ответ.

— Мам, что случилось? Ты из-за отца, да?

— Да что ему будет, твоему отцу, — отмахнулась она, не желая об этом говорить, возможно, при Антоне. То, что она расстроилась из-за отставки отца, было естественно, я всё понимала, хоть вида она старалась и не показывать. — Переживёт! Главное, Серёженька скоро выйдет и всё у вас образуется.

— Очень на это надеюсь, — кивнула я, не сводя с неё глаз. — Ты что-то ещё недоговариваешь?

— В общем, не зря были те разговоры в музее, — устало опустилась она на стул. — У нас новый директор. И он уже опечатал все архивы. Больше в них без его личного разрешения никому не попасть.

— Как опечатал? — потрясла головой я.

— Что значит без его личного разрешения? — бросил обратно в коробку диафильм, что просматривал на свет, Бринн.

— То и значит, — пожала плечами мама. — Всё, доступ закрыт.

— Вот чёрт! — упала я на стул, когда до меня, наконец, дошло. — Значит, остальные картины мы забрать не сможем?

Она отрицательно покачала головой, с сожалением поджав губы.

— Сука! — имела я в виду, конечно, графа Шувалова, но меня и так поняли. — Ну и ладно, — почти как мама на мой вопрос про отца, бодро отмахнулась я. — В конце концов, у нас есть Ван Эйк. У нас есть этот старый хлам, — стала я возвращать на место диафильмы. — Разберёмся.

Бринн нашёл пакет, чтобы засунуть в него жестяную коробку, и она не привлекала к себе внимание своим раритетным видом.

Это пакет он и вручил мне у двери квартиры.

Антон остался последним, привёз и пошёл меня проводить.

Диана за весь вечер ни проронила ни слова, кажется, ни разу больше не посмотрела ни на Антона, ни на меня, и уехала с Иваном и Сашкой, хотя к маме мы вчетвером ехали на машине Бринна, она без умолку болтала с Русланом и заранее получила согласие от Антона подвести её вечером до дома, которым в итоге не воспользовалась.

Все поехали отсыпаться и отдыхать по домам.

Наш штаб был торжественно распущен.

Я тоже клятвенно дала обещала никуда не ходить и отдохнуть в выходные.

— Может, зайдёшь? — оценив понурый вид Бринна, спросила я.

Он молча покачал головой и поднял руку, прощаясь:

— Увидимся!

— Приезжай, если что.

— Если что — обязательно, — улыбнулся он.

И ушёл.

Я закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней затылком.

Ну вот и всё.

И первый раз за этот трудный, нервный день улыбнулась, предвкушая, сколько же у меня впереди приятных хлопот.

Ощущение, что всё вот-вот закончится, накрыло меня с головой только к вечеру субботы.

Да, пусть не всё, что мы хотели, получилось, но Сергей свободен и скоро выйдет — это было главным.

Это наполняло всё, что я делала, предвкушением и радостным оживлением.

Вызвав службу уборки, рабочих для бассейна и зимнего сада, обеих горничных и Антонину Юрьевну, мы за день перемыли всю квартиру. Конечно, они меня отговаривали участвовать, но мне физически было необходимо занять себя чем-то простым и незамысловатым. Включить в наушниках музыку погромче, натянуть резиновые перчатки по локоть и мыть-мыть-мыть…

Я сбросила перчатки только к вечеру.

И заснула как убитая. Уставшая и счастливая.

С утра в воскресенье после плотного завтрака я отправилась по магазинам: докупить по мелочам разные безделушки в квартиру, заказать новые шторы в спальню, немного обновить гардероб. Или много…

В общем, надеюсь Сергей меня простит, но я вышла из магазина в новой шубке, мягкой, лёгкой, тёплой и «на вырост» в талии, сапогах, приятно обхватывающих ногу до самого бедра, с кучей пакетов, которые сгрузила водителю и отправила домой.

На четыре у меня был назначен приём у гинеколога.

Около пяти я вышла из аптеки, убирая в сумку назначенные им витамины для беременных. Счастливая и вдохновлённая: у нас с малышом всё хорошо.

Около шести, потратив час на заказ двенадцати букетов с доставкой на завтра, я вышла из цветочного салона и зарылась носом в божественно пахнущую композицию из белых шелестящих бессмертников, сизой душистой лаванды, тритикале — засушенных колосков ворсистого злака, щекочущих нос, и нарядных красных шишек, напоминающих о Рождестве — букет, мимо которого я просто не смогла пройти.

Остановилась на светофоре, когда позвонил адвокат.

— Во сколько? — едва не выронила я трубку от радости. — В одиннадцать? В понедельник?! Да-да-да, уже завтра, — рассеянно закивала я.

Загорелся зелёный. Потом снова красный.

Люди толкали меня, огибали, обходили, но мне было всё равно.

Завтра. В одиннадцать. У СИЗО. Мы снова встретимся.

Когда вновь загорелся зелёный, напевая себе под нос бессмертное «шоу маст го он», я перебежала дорогу. Нет, ничего не нарушала, просто дорога была широкой, а зелёный светофор почему-то горел так недолго, что последнюю из четырёх полос всё время приходилось перебегать.

Посмотрела на часы. Шесть пятнадцать.

Мне осталось преодолеть только маленькую площадь, мощённую булыжником, прежде чем свернуть в подворотню к дому.

Но у меня было стойкое ощущение, что я не успела.

В воскресенье, в восемнадцать пятнадцать, в пяти минутах ходьбы от дома я встретила её…