Глава 48. Моцарт

— Ну что там? Как? — повернулась Женька к доктору, улыбчивому молодому парню в белом халате, что проводил обследование, когда с неё наконец сняли дурацкий шлем, в котором она была похожа на инопланетянку. — Я ясновидящая?

— Ну как вам сказать, — снимал док зажимы проводов, освобождая Женькины волосы и кожу головы от электродов, — скорее нет, чем да. Пройдёмте!

Он пригласил её на выход из комнатки с гудящим прибором туда, где за стеклом мы стояли втроём: я, Целестина и Кира.

  — Я буду ссылаться исключительно на полученные данные, — щёлкал доктор по клавишам клавиатуры, выводя на экран подсвеченные разными цветами картинки.

Он сел за стол с монитором. Мы с Женькой — на удобный диванчик. А Кира с Элькой так и остались стоять.

— Как себя чувствуете? — спросил док.

— Спасибо, отлично, — улыбнулась Женька, просунула свои пальцы между моими и сжала руку.

 — Хорошие новости: это не рак мозга. Никаких новообразований и патологий. Порой они вызывают галлюцинации. Но это не ваш случай.

— Уже радует, — выдохнул я.

— Ещё хорошая новость: для своего возраста у вас удивительно развита кора головного мозга. Ваша сообразительность «не по годам» вовсе не следствие каких-то экстрасенсорных способностей, а исключительно ваша личная заслуга.

— То есть мне не просто повезло, что я такой родилась? — улыбнулась Женька.

— Чем лучше человек начитан, образован и увлечён тем, чем он интересуется с ранних лет, тем больше в его памяти образуется аксонов, зеркальных нейронов и прочих структур, которые помогают ему мыслить шире, рассуждать умнее, оценивать полученную информацию объёмнее, а значит делать на её основании более глубокие выводы. Грубо говоря, у обычного человека фрукт — это яблоко. У вас это — сладость, десерт, корзина, мякоть, ломтик, витамины и так далее. А насмотренность, то есть ваше погружение в искусство, живопись с детства, делает этот ряд ещё длиннее.

— Вакх, спелость, гниль, виноград, вино, грязные ногти… — подхватила Женька.

— Грязные ногти? — скривился я.

— Ты видел этого «Вакха» Караваджо? Фрукты гнилые, бокал трясётся, рука грязная. Пьянь!

— Вот об этом я и говорю, — улыбнулся док. — Так что никакой мистики. Всё закономерно.

— Но я вижу то, чего видеть не могу и не должна. Чужие воспоминания. События, что происходили не со мной. Случились задолго до моего рождения. Это разве нормально? — спросила Женька.

— Да, теперь о самом интересном, — кивнул доктор. — Слабо изученном, но имеющем место быть, — он переключил несколько изображений на экране, остановился на одном и ткнул в фиолетовую точку колпачком ручки. — Мы называем это «подключение», как изначально предложил Парацельс, хотя в конце девятнадцатого века был предложен термин «телепатия» и реальность феномена получения достоверной информации словно из ниоткуда была вытеснена в область псевдонауки, чтения чужих мыслей, оккультизма и спиритических сеансов.

— Парацельс? Не Фрейд? — удивилась Женька.

Док понимающе улыбнулся в ответ.

— Суть этой, одной из, теории Парацельса в том, что существует некое общее информационное поле, подключаясь к которому, человек может получать недоступную ему информацию. Правда для этого ему нужно перейти в некое изменённое состояние сознания. Но толчком перехода может послужить что угодно: внешнее воздействие, — он выразительно посмотрел на Целестину. — Гипноз — вот это как раз к Фрейду, определённые вещества. Но порой и внутренние ресурсы, стресс, сильные эмоции, как в вашем случае. Важно, что такое действительно возможно. И мы не считаем это ни патологией, ни отклонением от нормы. Это возможности человеческого мозга, что просто плохо изучены и не всем доступны, впрочем, как и, например, хорошая память, незаурядный ум, талант и другие особенности, свойственные каждому человеку индивидуально.

Женька тоже посмотрела на Элю.

— Это часть твоего дара? Я помню, ты назвала его «эффект первой встречи». И заставила меня увидеть, как ранили Марго.

— Я могу подтолкнуть, даже на расстоянии, — потёрла она бровь, ту, что уже почти зажила после операции, но теперь у Целестины появилась привычка её тереть. — Но я понятия не имею, что именно увидит человек, которого я так «подключила»: прошлое, настоящее, будущее. Своё или чужое. Это мне не подвластно, — развела она руками, посмотрев на меня.

Ну что ж, со снами всё ясно, с теми снами, что я видел в тюрьме. И той пощёчиной, что однажды получил от неё ментально. Но я услышал и другое.

— Вы сказали: определённые вещества? — я посмотрел на Киру, потом на Женьку.

Так вот в чём подвох! Чай! Чай тоже вызывает видения. И сны.

По дороге к машине, пока Женька обсуждала что-то с Кирой, я задержал Целестину.

— Ты сказала: прошлое, настоящее и будущее. Но это будущее обязательно сбывается?

— Ты знаешь ответ, Сергей, — усмехнулась она. — Порой мы сначала слышим ответы, а лишь потом задаём себе вопросы. И я тебе уже ответила.

«…теперь я точно знаю, что не все пророчества сбываются, — недавно сказала она. — Их рушит воля людей, что не сдаются под давлением обстоятельств… И пророчества лопаются как мыльные пузыри, уступая силе любви, веры, надежды… Я сказала Женьке не ходить к тебе. И знаешь, что она сделала? Плевать она хотела на меня и мои предупреждения. Она всё равно пошла. И всё изменилось. Всё!»

 Но к лучшему или к худшему? Не просто же так ты говорила ей, чтобы она не ходила. Не просто так предупреждала. А там была Евангелина…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Признавайся, что ты видел во сне, — снова пристала ко мне Женька в машине.

— Тебе будет это дорого стоить, — улыбнулся я, подтягивая её к себе. — И я бы потребовал оплату немедленно, но обещал сберечь твой макияж и не мять платье.

Она, конечно, фыркнула. И я даже услышал, как пробормотала, что за мной ещё должок. Это она намекала на то утро? Так я уже жду, жду, моя злопамятная, когда ты мне его вернёшь, а ты всё спишь и спишь.

Я открыл ей дверь машины у адвокатской конторы.

Нас тут же облепили журналисты, которые, наверно, как и прошлый раз у тюрьмы, дежурили здесь с вечера.

— Господи, как я могла забыть! — воскликнула Женька, когда мы оказались внутри. — Завещание Вальда! Его адвокаты тебя всё же нашли? И ты молчал?! — ткнула она меня локотком в бок.

— Зато я всегда выполняю свои обещания, — болезненно скривился я: локти у неё острые.

А вот и она.

В полупустом коридоре (внутрь журналистов пока не пускали) стояла Евангелина Неберо собственной персоной. А рядом прыгала её дочка.

— Привет! — первой поздоровалась девочка.

— Привет! — улыбнулась ей Женька.

— Не знаю, зачем ты заставил меня притащить ребёнка, — зло зашептала мне в ухо Ева. — И напрасно притащил свою…

— Осторожнее со словами, — предостерёг я. — А то знаешь, один человек, который недавно был настолько глуп, что обозвал мою жену подстилкой, до сих пор лежит в тюремном лазарете со сломанным носом. Там ему правда ещё добавили, но я к этому уже не имею никакого отношения. Да кому я рассказываю, — махнул я, — ты же, наверное, в курсе. — И тут же делано осёкся. — Ах, нет! Как я мог забыть! Твоего друга ведь уволили, теперь начальник СИЗО его заместитель.

Евангелина скривилась, но не успела ответить.

— А его ты зачем позвал? — округлила глаза.

— С-сергей… Ан-н-натольевич, — нервно теребя в руках шапку и заикаясь, застыл в дверях Михаил Барановский.

— Да мы же вроде на «ты», Мишенька, — ласково улыбнулся я. — Или, когда ты решил меня подставить и диктовать свои условия, ты забыл не только данные мне обещания, но и это?

— Й… й… йа… Сергей! — кинулся бы он мне в ноги, но мои люди, что держались рядом, ему не позволили. — Она меня подговорила, клянусь, я был сам не свой, — чуть не взвыл он от страха, показывая на Еву.

— Михаил, будьте добры, — раздался Женькин голос, и он испуганно побледнел ещё сильнее. — Держите себя в руках. Здесь всё же дети, — погладила она по голове девочку.

Удивительно, как при такой матери у ребёнка была настолько незамутнённая душа и приветливый характер, что они с Женькой даже подружились, разговорились.

— А он здесь зачем? — шепнула мне Женька. А потом присвистнула. И был повод.

Вслед за Барановским, которого потеснили, вошла Сашка.

— Ну здравствуй, дорогой мой, — поздоровавшись с нами, развернулась Александра к бывшему мужу. — Да ты я смотрю похудел, похорошел. Но у меня только один вопрос: а что он здесь делает? — повернулась она к Моцарту.

— Не мог упустить такой момент, — ответил я, — и не увидеть вашу встречу. Прости, что не предупредил, — я повернулся к Евангелине, —  это женщина, на которую тебя променял Мишенька ещё при жизни, то есть я хотел сказать: пока вы были женаты. Буквально вскружил ей голову. Или она ему, — я задумчиво почесал бритый затылок.

— О, да у вас отличный вкус, поздравляю, — Александра смерила Евангелину таким взглядом, что та покрылась пятнами.

Впрочем, пятнами она скорее покрылась от того, что вместе с адвокатом лорда Вальда, приехал наш адвокат. Она точно знала кто он, и вмиг напряглась, как любая сука, что держит нос по ветру, тут же почуяв, что запахло жареным.

— Какого чёрта? — зашипела она, проходя мимо, когда нас пригласили в зал.

— Ты о чём? — невинно удивился я.

— Ещё раз повторю: только родственники и указанные в завещании лица, — надев очки, произнёс пожилой адвокат, когда мы вошли. — Все остальные могут присоединиться позже, когда я оглашу документ.

— Мы предупреждены, — ответил Аркадий Валентинович.

Адвокат удовлетворённо кивнул. Сел. Разложил бумаги. И… вскрыл конверт.

Что он там бубнил после, я не вслушивался. Я сжимал Женькину руку, перебирая её тонкие пальчики и едва сдерживал улыбку, глядя на Евангелину. Она сидела напротив и заметно нервничала: ёрзала, оглядывалась, дёргала ребёнка. Мне было глубоко всё равно, кому оставил наследство старый Вальд. А вот госпожа Неверо явно поставила на эту карту так много, что папочку с её «домашним заданием», где, видимо, лежало и свидетельство о браке, и другие бумаги, которыми запаслись она и её адвокат, что стоял позади, буквально распирало.

— Итак, приступим, — душеприказчик сэра Александра Вальда очередной раз залез в конверт и достал два запечатанных конверта.

— Да, уж будьте добры, — хмыкнула Евангелина.

— Госпоже Евангелине Неберо, — прочитал адвокат надпись на первом конверте и передал помощнику.

Ева воодушевилась. Смерив меня презрительным взглядом, распечатала письмо.

— Моему сыну, — громко и чётко произнёс адвокат надпись на втором.

Помощник передал конверт Аркадию Валентиновичу, представляющему интересы Виктора Вальда.

Я сжал Женькину руку сильнее, чем надо — она пискнула и забрала её, но так уж сжалось моё сердце. Надеюсь то, что написал на смертном одре отец сыну всё же помирит их, а не окончательно разобьёт сердце моему отцу. Надеюсь, лорд Вальд всё же разобрался, что был несправедлив. И его вторая жена, прежде чем вскрыть себе вены, всё же призналась, что оклеветала пасынка.

Не знаю, расскажет ли он нам с Антоном, что написал ему в письме отец. Но я был признателен деду за то, что мой отец всё же сын Таты, а не Женькиной бабушки, а то это было бы совсем печально для нас, хоть меня бы и не остановило. Но для нас всё сложилось так, как сложилось. Как бы причудливо ни плела свои узоры судьба.

— Должен ли я в интересах моего клиента прочитать письмо сейчас? — уточнил Аркадий Валентинович.

— Нет, нет. Это ваше дело, когда вскрыть конверт. Моё — чтобы письмо до вас дошло, — снял очки адвокат Вальда, давая понять, что он закончил.  — У меня всё.

— Подождите. Как всё? — оторвалась от своего письма Евангелина.

Она читала его с таким кислым видом, словно её стоматолог сообщал, что у неё остался только один зуб и тот будет постоянно болеть.

— Всё, что закон обязал меня передать, я передал, — пожал плечами адвокат. — Всё что должен был озвучить — озвучил. Что бы ни было в этих конвертах, я исполнил последнюю волю усопшего.

— Но в этих конвертах пустое бла-бла-бла, — подскочила Ева. — А его дом? Его счета? Его коллекция, в конце концов? Картины? Скульптуры? Музыкальные инструменты? Всё это достанется кому? — с каждым словом её вопросы звучали всё громче, последний она почти выкрикнула.

— В этом вопросе, оставивший наш бренный мир сэр Вальд, решил положиться на закон. Ибо его единственным распоряжением было передать письма. Всё остальное будет распределено согласно действующему законодательству. То есть, насколько мне известно, — он равнодушно сверился с какой-то бумагой, — останется его единственному сыну Виктору Вальду. Но вы можете проконсультироваться о наследственном праве Соединённого Королевства у юристов, если вам это интересно. Простите не имею чести знать, кем вы приходились сэру Вальду.

— Да нет же, вы что-то путаете, — вытрясла Ева на прямо на стол содержимое своей папочки. По тёмному дубу столешницы разлетелись бумаги, часть упала на пол. Девочка полезла их поднимать.

— Ну вот же оно! — Евангелина забрала у ребёнка бумагу, и подойдя, припечатала к столу перед адвокатом.

Он снова надел очки, склонился.

— Вот! Заверено рукой сэра Вальда и его нотариусом, что всё своё движимое и недвижимое имущество он оставляет жене внука. И даже имя указано. Жене Сергея Анатольевича Емельянова. А значит — мне! — глянула она на меня. — Я жена Сергея Емельянова.

Я бы и хотел сдержать смех, но не смог. Это было сильнее меня. Я заржал так, что слёзы выступили из глаз. А дед был не просто крут, у него было отменное чувство юмора.

— Простите, а он чем-нибудь объяснил такое странное решение? Жене внука? — посмотрел на неё адвокат как на умалишённую, но воздержался от комментариев.

— Видимо тем, что безошибочно угадал в кураторе своей коллекции жадную и расчётливую бабу, которую решил изящно проучить чисто в английском стиле, — всё так же смеялся я.

Я подхватил со стола брошенное Евангелиной письмо, и пока та хлопала глазами, не желая принимать очевидное, пробежал глазами половину.

Ту половину, где дед расшаркивался за отказанную ему честь с ней работать, упоминал её заслуги, её профессионализм и всё то бла-бла-бла (она была права), что обычно пишут работодатели, когда отказывают соискателю на должность. Именно так это и выглядело: вы такая потрясающая, что мы не имеем права держать у себя такой талант, мы недостаточно хороши для вас, что значит… идите на хуй. Капсом. Крупными буквами.

И после всей этой канцелярщины, явно сочинённой секретарём, была скромная приписка, которую я зачитал вслух:

— Возможно, вы ошибочно истолковали мои намерения на счёт коллекции, или переоценили свои возможности, но я, к сожалению, не могу нести ответственность за то, как вы поняли мои слова, своё окончательное решение я изложил в завещании, которое, как и полагается, озвучат, когда я отойду в мир иной. — Я бросил на стол письмо. — Похоже, ты сильно недооценила деда, мать.

— Да нет же, вот, — не желая сдаваться, она кивнула своему адвокату, чтобы он тоже посмотрел. — Вот дата. Вот печать.

— Хорошо, — положил рядом с её бумагой адвокат Вальда ту бумагу, что он зачитал первой и, которую я слушал невнимательно.

— Простите, — откашлялся её вышколенный юрист, — но эта бумага составлена позже и имеет все необходимые…

— Да пошёл ты! — отшвырнула Евангелина бумаги, наконец, признав своё поражение. — Чёртов старикашка! Мерзкий прохиндей! Паскуда! — сбрасывала она всё со стола.

— Я бы попросил, — поднялся я. — Ты всё же говоришь о моём дедуле.

— Да плевать я хотела на этого старого козла! И на всю вашу сраную семейку! Но с тобой, — она тяжело дышала. — С тобой, Моцарт, мы ещё поквитаемся. Ведь ты всё ещё мой муж. И ты…

Я громко постучал по столу, перебивая её.

— Я, конечно, извиняюсь. Но у меня на этот счёт тоже есть кое-какие поправки.

Кивнул адвокату. Тот кивнул в ответ. И, дойдя до двери, широко её распахнул, приглашая всех собравшихся.

— Что за… — упёрла руки в бока Евангелина.

— Проходите, проходите, господа, — пригласил я журналистов и почтенную публику, что уже истомилась ждать в коридоре. Даже подумал, что они все не поместятся, но зря переживал: те, кто был нужен, вошли. — Ты позволишь? — протянул я руку к свидетельству о браке, что тоже лежало на столе в куче её бумаг.

— Да пожалуйста, — усмехнулась она. — И если ты наивно думаешь, что оно не настоящее…

— У меня нет никаких сомнений. Ой! — подмигнул я Женьке и порвал свидетельство пополам. Картинно испугался. — Какая незадача. Ой! — сложил и разорвал ещё на две части. — Я такой неловкий! — разорвал на мелкие клочки и подбросил их над собой.

— Моцарт, если ты думаешь, что это что-то изменит, то сильно ошибаешься, — усмехнулась Евангелина. — Запросить новое свидетельство — дело нескольких дней.

— Я так и подумал, — приложил я руку к груди. — Но мне, право слово, так стыдно за свою неуклюжесть, что я даже взял на себя смелость и уже запросил копию. И господин посол в знак искреннего к тебе уважения даже лично прилетел из Стамбула, чтобы его привезти. Правда, господин посол?

Люди расступились, пропуская мужчину в строгом костюме, что нёс в руках свеженькую гербовую бумагу как новорождённого младенца.

Он положил её на стол, вежливо согнувшись, но не сказал ни слова.

Вот только напрасно он думал, что так легко отделается.

— Я слышал, в бумагу закралась досадная ошибка.

— Да, к сожалению, — натянуто улыбнулся посол. — Но мы всё исправили, господин Емельянов, всё как изначально было указано в документах. И получили все нужные подтверждения со всех инстанций.

— Какая ещё ошибка? — недовольно подхватила Евангелина свидетельство о браке.

Та-дам! Взмахнул я руками, как дирижёр у неё за спиной. И ровно по моему знаку она завопила:

— Что?!

— Будьте добры, — кивнул я. Тут же внесли стопу копий и раздали всем желающим. — Не стесняйтесь господа. Можете оставить себе.

— Простите, а кто такой этот Михаил Ба-рановский? — прочитал по складам самый смелый из журналистов.

— Законный муж Евангелины Неберо, кто же ещё.  Побойтесь бога, молодой человек, у вас в руках всё же документ. Или вы хотите познакомиться лично? Миша, покажись, пожалуйста! — крикнул я.

— Простите. Извините. Простите, — проталкивался сквозь толпу Барановский.

— Знакомьтесь, господа. Михаил Барановский. Теперь, когда все недоразумения улажены, возможно, госпожа Неберо наконец расскажет вам настоящую историю их трогательных многолетних отношений, яркой обжигающей страсти и всепоглощающей искренней любви, не знающей преград.

Я театрально вытер набежавшую слезу. Стараясь не смотреть на громко аплодирующую Сашку. Аплодирующую не мне, бывшему мужу:

— Браво! Йух-ху!

— Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю, Моцарт! — хотела схватить документ Евангелина, но прямо из-под её рук с неожиданной ловкостью его выхватил Мишенька. И отвернувшись, читал, перебирая губами, пока Евангелина извергала на мою голову проклятья. А потом повернулся с улыбкой блаженного на лице.

— Так выходит, мы женаты?

— Слава богу и до тебя дошло, идиот! — рявкнула она под Сашкин смех. — Ну ничего, я этого так не оставлю. Я натравлю на тебя такую свору адвокатов, Емельянов, что они камня на камне от твоего ресторана не оставят. Они отберут у тебя всё!

— К чему же откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, — взмахнул я руками, призывая к тишине. — Смотри, какая благодарная у тебя сегодня публика. Скажи им, зачем ты подделала документ и вписала моё имя в эту бумагу. Зачем выдавала себя за мою жену.  Нет, господа, давайте, я объясню зачем. Дело в том, что Евангелина Неберо долгое время была поверенной сэра Александра Вальда…

Я говорил, камеры щелкали, диктофоны писали. История становилась всё убедительнее с каждым словом, всё ярче с каждой деталью. Вопросы из зала всё осмысленнее. Но в итоге подошла к единственно возможному концу.

— Я докажу, что это твоя дочь, — схватила Ева за руку испуганно жавшуюся к ней девочку.

— Слава богу, мы не в восемнадцатом веке живём, — улыбнулся я. Из зала послышались смешки. — Сейчас сделать тест ДНК проще, чем сделать ребёнка. Но, кстати, об отце.

И пока все снова расступались, не понимая, что происходит, все точки над Ё расставил возглас ребёнка.

— Папа! — крикнула девочка и побежала навстречу мужчине в лётной форме.

— Привет, малыш, — подхватил он её на руки. — Как же я соскучился. Как ты?

— Папа, забери меня, пожалуйста, к себе домой. Я хочу жить с тобой и Камилой. Я с мамой больше не хочу жить.

— Малыш, прости, я… — пыталась привлечь внимание девочки Евангелина. Но та, сидя на руках у отца, от неё только отворачивалась.

— Как скажешь, малыш, — поцеловал её мужчина и обратился ко мне. — Спасибо, что позвонили. Не возражаете, если мы пойдём?

— Нет, что вы. Спасибо, что прилетели.

Он вышел под крики Евангелины:

— Алёна! Алёночка! Роман, подожди!

Она, конечно, выбежала за ними следом. Но и мне больше нечего было сказать.

Кроме одного.

— И да, господа. Моя жена. Моя единственная жена, — подал я руку Женьке. Она встала. — И моя любимая женщина. Евгения Мелецкая.

— Это же та самая, свадьба с которой не состоялась?.. Торжество, где в вас стреляли?.. Вы её так истово берегли, что к ней и ползком ни один журналист не мог подобраться… — прямо радовали меня вопросами и комментариями журналисты.

— Да, господа. Надеюсь, вы понимаете, почему. Без обид? — улыбнулся я.

— Но сейчас вы дадите интервью? А для первого канала? А для…

— А это что было, по-вашему? — усмехнулся я.

И в этом шуме я вдруг услышал голос адвоката.

— Сергей Анатольевич, простите, у меня тоже поправочка, — вежливо кашлянул он.

— Я слушаю, Аркадий Валентинович, — удивился я.

— Не Евгения Мелецкая, — полез он в свою неизменную папочку. — Мы тут по просьбе Евгении Игоревны внесли кое-какие изменения, — протянул он Женьке новый паспорт.

У меня по спине пополз холодок.

— Нет, — прошептал я.

— Да, — улыбнулась Женька и открыла титульный лист.

— Евгения Игоревна Емельянова, — прочитал я.

— Ужас! — захлопнула она паспорт, прямо перед моим вытянувшимся лицом. — Какая у меня тут фотка страшная.

— Да, — согласился я и скривился. — Фотка у неё ужасная.

И тут же согнулся, получив локтем в бок.