ГЛАВА 79

Лианс

Мне снова снился этот сон.

Этот жуткий сон, от которого я каждый раз просыпался в холодном поту. Он снится мне ровно восемнадцать лет.

И я точно знаю, что будет мучить до конца жизни.

Ведь на самом деле все было не так, как я тогда написал в отчете.

Сделай это для меня, сказал отец.

Сделай это для меня, Лианс, сынок…

Когда грянуло это шумное дело с Часовщиком, мой отец догадался, что искать его нужно на виду. Что надо проверить все часовые магазины в городе.

Именно благодаря ему в деле об украденных годах появилось три подозреваемых, за которым была установлена круглосуточная слежка.

Я помнил три черно-белые изображения, которые лежали у отца на столе. И даже сейчас могу до мельчайших подробностей описать их.

Благообразный черноволосый господин средних лет в золотом пенсне.

Рыжеватый молодой человек в полосатом костюме. У него были такие же рыжие усы, напоминающие стрелки часов.

И — женщина, толстая часовщица из Квартала Теней, которую полиционеры проверяли особо.

Была у отца теория, что время ворует женщина, которая хочет продлить молодость, не желает стареть. Именно на женщину он ставил.

И ошибся.

В тот поздний вечер мы возвращались из Ковена вместе.

Мне было шестнадцать, я готовился поступать в Академию полиции, и в те дни, когда не изучал теорию и не тренировался, то торчал у отца на службе, чтоб набраться опыта.

Это был спокойный, тихий вечер нашего короткого северного лета, когда ничто не предвещает беду.

Мы шли, разговаривая о вчерашнем громком и дерзком ограблении «Цисмолд и Ко» — впервые за всю историю существования конторы!

Я с восхищением слушал версию отца, который уже разложил действия преступников по полочкам и составил грамотный список оперативных мероприятий. У него был такой ясный аналитический ум!

Сильный и опытный, мудрый и справедливый — он был моим кумиром. Как же я мечтал стать хоть немного похожим на него и не посрамить честь его мундира!

Вдруг из подворотни раздался истошный женский крик и детский плач, а через секунду на дорогу выбежал испуганная маленькая девочка лет восьмив русых кудряшках.

— Помогите! Там моя мама, моя мамочка! — захлебываясь слезами, закричала она. — Спасите ее, добрые господа!

Мы с отцом бросились в подворотню…

Вот только никакой «мамочки» там не оказалось.

Засада.

Десять наемников-головорезов с арбалетами.

Будь на месте отца кто-то другой, то у нас бы не было шансов.

Но отец умел мастерски стрелять с двух рук.

Его воплощением был Стрелок.

Он поразил девятерых, а я поймал десятого, который хотел трусливо сбежать.

Прижав его, мы выяснили, кто заказчик.

Чернявый часовых дел мастер в золотом пенсне.

Он щедро оплатил наемникам убийство офицера Альберта Рэтборна, который шел по его следу.

Часовщика нужно было брать быстро, потому что наемник слил информацию о том, что он собирается поменять внешность и пуститься в бега.

Отец запросил Ковен о подкреплении, а мне велел идти домой.

Но я не мог его бросить. Не ушел, несмотря на приказ.

В часовую лавку мы отправились вместе.

Нервный Часовщик, дрожа от страха, метался по своему логову, бросая вещи в чемодан.

На самом дне чемодана лежал металлический футляр с брегетом — серебряными часами на длинной цепочке.

Обезвредив маньяка, отец раскрыл футляр, рассматривая старинный и древний артефакт, обладающий такой силой…

Но в этот момент Часовщику, надежно скованному обездвиживающим заклятием, каким-то чудом удалось высвободить руку.

Он притянул ею брегет за цепочку и быстро откинул крышку.

На циферблате блеснул тонко выгравированный череп с рубинами вместо глаз.

Часы оказались ровно между моим отцом и Часовщиком.

Рубины в глазах черепа сверкнули, и серебристый песок заискрился над стеклом часов.

В этот момент стало происходить жуткое.

Отец стал стремительно стареть, а Часовщик так же стремительно молодеть.

Я бросился к часам, папа закричал:

— Не смей их трогать! Не смей прикасаться к ним, Лианс!

Он выстрелил в часы, которые качались, словно маятник, отбирая его жизнь по годам, но вмиг одряхлевшая рука дрогнула, и он не попал.

А время не шло. Оно летело.

Волосы отца на глазах белели, а кожа сморщилась и покрылась пигментными пятнами.

Уже невзирая на его запрет, я сшиб Часовщика с места, выкрутил его руку и наступил на запястье сверху.

Стекло в часах жалобно хрустнуло.

И тут раздался оглушительный хохот.

Хохотал черноволосый парень — мой ровесник в золотом пенсне и мешковатой одежде не по размеру.

Часовщик радостно смеялся, довольно оглядывая свое помолодевшее тело.

Я подобрал пистолет и, не раздумывая, выстрелил.

Парень подавился смехом, и упал, схватившись за грудь.

А я подскочил к своему отцу, не в силах сдержать слезы, и поддержал его, чтоб не упал от бессилия.

От красивого, сильного, успешного, уверенного в себе мужчины в самом расцвете осталась лишь жалкая развалина лет под сто двадцать.

На него было горько смотреть. Так горько, что сердце готово было разорваться на части.

— Папа, вот так. Держись за меня… — стараясь казаться спокойным, я усадил его на стул, хотя внутри все дрожало. — Сейчас прибудет подкрепление. Мы… Мы найдем способ вернуть тебе украденные годы, папа!

Отец едва-едва помотал головой на тонкой шее. Даже это, казалось бы, легкое движение далось ему с трудом.

— Сделай для меня это, сынок.

Шепот отца был едва слышен.

Взглядом он указал на пистолет в моей руке.

Он прошептал еще, что время утекло — его невозможно будет повернуть вспять. Прошептал, что не хочет доживать свой век… таким. Что не хочет, чтобы его прекрасная молодая жена — моя мать видела его беззубым, сморщенным, дряхлым стариком.

Конечно, она будет любить. Она будет варить кашки, кормить с ложечки, отправляя эти кашки в беззубый рот, будет заботиться, растирать одряхлевшие кости целебной мазью, но в глубине своей души…

Голос отца прозвучал в моей голове, словно наяву.

Просто сделай для меня это.

Я резко подскочил, чувствуя, как сердце колотится в груди.

Снова этот кошмар.

Снова.

Уж лучше бы она пришла ко мне во сне.

Тоже было бы больно.

Но то боль иного сорта.

Тягучая, мучительная и сладкая, как патока.

И я ни за какие сокровища мира не согласился бы с ней расстаться.

Я поднялся с нар и подступил к турнику.

Разумеется, в этой узкой темной тюремной камере никто не подумал позаботиться о спортивных снарядах для заключенных.

Я приспособил под эти нужды торчащую из стены трубу.

Правда, что-то в последнее время она стала какой-то хлипкой.

Раньше делал тысячу подтягиваний за один подход. Но сейчас этого уже было мало, потому увеличил это количество до трех с половиной тысяч.

Проклятье!

Боюсь, демонова труба все-таки скоро не выдержит и отвалится к иблисам собачьим!

Тогда, пожалуй, можно будет передать Освальду, чтоб заплатил кому надо, и мне бы установили в камере нормальный турник.

Вот было бы счастье!

Он и так все порывается устроить мне в тюрьме лучшие условия.

Чуть ли не люксовую камеру, где кровать с периной и личное джакузи в камере.

Смешно.

Освальд судит по себе. Для него то отсутствие элементарного комфорта, в котором нахожусь тут я, смерти подобно.

Для меня смерти подобно совсем другое.

Газеты со светской хроникой, которые по моей просьбе он мне присылает каждую неделю.

Я не могу их читать.

Но и не читать тоже — не могу…

До сих пор помню лицо отчима, когда он вместе с адвокатом явился ко мне в изолятор сразу после задержания.

Такое лицо, как будто по нему сапогами прошлись.

— Разумеется, ни я, ни твоя мать не верим, что ты призвал демонов, сынок! Тебя подставили, и мы выясним, кто это сделал. Господин Рикардо — лучший адвокат во всем Декстоуне, он выстроит блестящую линию защиты. Тебя оправдают, это однозначно, Лианс! Так, для начала тебе нужно написать отказ от своих первоначальных показаний…

— Я не напишу, — спокойно перебил я. — Потому что я действительно призвал демонов Омровода. И должен понести за это наказание.

Освальд принялся горячиться и, размахивая руками, бегать по комнате свиданий.

Я же наблюдал за этим с олимпийским спокойствием.

Я-то точно знал, что иного пути нет.

Никто не должен узнать, что меня подставила Дарина. Что это она призвала демонов.

Что она их королева.

Что в ту ночь после Бала Весны она оставила в моем доме следы проведения темных ритуалов с демонами, а потом анонимно сдала полиции.

Именно так я под утро и очухался — гостиная была в пентаграммах, черных свечах, трупах черных кур и следах демонов, а в двери уже стучался вызванный ей полицейский патруль.

Мне нужно было выбрать, кто понесет за все это наказание — я или она.

Либо я сдаю ее, либо сажусь сам.

Все просто.

Ответ был очевиден.

Разумеется, я ее не сдал.

Взял всю вину на себя.

Ни словом не обмолвился о ней на допросах. Отвел от своей уже теперь бывшей невесты все подозрения.

Репутация, честь, достоинство — всего этого она меня лишила легким движением руки.

Хотела лишить еще и жизни, но неожиданно почему-то вмешался король Тибальд и запретил приговаривать меня к смертной казни. Что вообще-то было для него нетипично — ведь он ненавидел аристократию и не упустил бы случая избавиться от проштрафившегося наследника одного из известных родов.

Чего ему там в голову взбрело — дьявол знает.

Может, приснилось что — ведь Тибальд был как раз из этих дурачков, которые верят в вещие сны с четверга на пятницу и разные народные приметы.

Думаю, тут еще повлиял Освальд. Отчим очень сильно переживал мой арест и обвинения, и подключил все свои связи, вследствие чего приговор был до странного мягким

Двадцать пять лет лишения свободы с отбыванием в тюрьме особого режима — Твердыне Забвения.

Меня не лишили моего дракона, но надели на шею специальный ошейник, который предотвращал воплощение. Это приносило дополнительные мучения, мерзкое липкое чувство, когда не можешь обратиться.

Я до жути соскучился по своей чешуе и крыльям.

Тело аж чесалось — так хотелось воплотиться и взлететь в воздух.

Спасался отжиманиями и планкой.

Так себе спасение, конечно, но иного не дано.

Процесс надо мной стал самым громким в истории Декстоуна за последние двадцать лет, и широко освещался в прессе.

Ну, еще бы — сам коннетабль короля, ректор Академии Полицейского ковена проводил грязные ритуалы, связался с демонами.

Позор. Позор. Позор.

Я мечтал, что увижу Дарину хотя бы на последнем заседании суда, когда оглашали приговор.

Что она придет посмотреть, как свершилась ее месть.

Мне было все равно, я даже само оглашение слушал вполуха, ища ее глазами в толпе.

Но она не доставила мне такого удовольствия напоследок.

Не явилась, и меня заперли в клетке.

Почти сразу после этого я прочитал в колонке светской хронике большую статью о воссоединении графа Бейлиса с давно потерянной дочерью Дариной от первой жены Леноры.

Девочку еще во младенчестве прокляли и разлучили с отцом. Родогаст со слезами на глазах принял дочь и отказался даже делать проверку на отцовство.

Ведь Дарина была вылитая ее мать Ленора в молодости.

Виновницей и убийцей первой жены графа оказалась его вторая жена — Жанна, которая сделала это из зависти и ради положения в обществе.

Ей смертной казни избежать не удалось — Родогаст расторг с ней брак, ее лишили титула и повесили.

Смертный приговор был приведен в исполнение.

В той же самой газете была небольшая заметка о том, что виконт Кастро проиграл в карты не только все свое состояние, но и титул. Это был конец для некогда славной фамилии.

Планомерно, четко и хитро королева демонов истребила всех, кто некогда причинил ей боль.

Словно фигуры с шахматной доски смахнула.

Бьянка, вернее, Дарина, отомстила красиво и с поистине королевским размахом.

Когда я думал о ней — а думал я о ней очень, очень много — то кулаки сжимались сами собой.

Что я чувствовал?

Предательство. Страсть. Восхищение. Бешенство. Ревность. Ненависть. Желание. Помешательство. Одержимость.

Все эти чувства, помноженные сами на себя в десять раз!

Одержимость бывшей женой, которая бросила меня за решетку, лишив всего, что было мне дорого — и в первую очередь самой себя! — сводила меня с ума.

Я метался по камере, как дикий зверь, желая только одного — ее, ее, ЕЕ!

Пытался спасаться непомерными физическими нагрузками — это почти не спасало.

Кажется, даже когда я находился на свободе, то не был в такой идеальной физической форме, как сейчас!

Удивительно, но чуть больше помогали нагрузки умственные. Огромная стопка толстых трактатов в углу на тумбочке, все росла. «Арканум Кристальных Нитей» и «Артес Мантий» я и вовсе читал в оригинале, чего нормальные люди обычно не делали.

Если, конечно, не хотели спятить.

— Лианс Рэтборн, почта, — чавкая жвачкой, объявил охранник и сунул через прутья решетки большой конверт.

Вначале он швырял их на пол, но я быстро отучил его от этой привычки.

Судя по толщине и плотности, там был женский глянцевый журнал «Ореол очарования» — страшная гадость, которую я бы в жизни в здравом уме не открыл.

Но раз Освальд его прислал, значит, там было написано о ней.

О ней последние два года много писали.

Дарина Бейлис стала настоящей леди высшего света, героиней всех светских хроник и королевой балов.

Каждый ее выход обсуждался, ее наряды копировали, ей стали подражать. Журналисты просто ее обожали, не находя в ней никакого изъяна.

И это была чистейшая правда.

Сидя в темной, пыльной, душной камере, я жадно разглядывал Дарину на снимках в газетах — блестящую, улыбающуюся, раскованную, такую свободную и чувствовал, как будто у меня выдирают сердце.

От ощущения своей беспомощности, которого у меня никогда не было и которое было унизительно.

От невозможности что-либо изменить.

От того, что я все равно, несмотря на ту пропасть, что пролегла между нами, люблю ее.

Люблю.

И готов упасть к ее ногам.

Главная женщина в моей жизни. Другой не будет.

Лишь она одна.

Она навсегда.

И все-таки, черно-белые газетные снимки это, конечно, не то. В журнале будут детализованные цветные изображения. Крупные, яркие, качественные. Наверное, Дарина дала «Ореолу очарования» интервью.

Надеюсь, изображений там будет побольше…

С такими мыслями я разорвал конверт, и он выпал у меня из рук.

В глаза бросился заголовок: «Самая блестящая пара сезона: дочь графа выходит замуж за наместника севера».

И изображение на обложке: Дарина рядом с Уэйсом Когманом.

На ней роскошное алое платье с вырезом, на который я стараюсь не смотреть. Темные волосы забраны в сложную прическу.

Карие глаза сияют.

Она улыбается, как королева, и издевательски смотрит прямо на меня, в то время как Когман придерживает ее за талию и влюбленными глазами смотрит на нее.

Почти полномера посвящено этой будущей роскошной свадьбе, которую планирует посетить сам король.

Нечего удивительного.

Два года прошло.

Пора бы блестящей наследнице Бейлиса устроить свою семейную жизнь.

В журнале действительно очень много ее изображений — очень красивых, ярких, четких изображений.

Но везде рядом с ней — он.

Ее чертов наместник жених!

Дарина выходит замуж.

Как бы мне не сдохнуть от боли прямо сейчас?

За кое-кого поперспективнее меня. Кое-кого, кто не потерял свою должность, уважение коллег и свободу.

Кое-кого, кто не сидит в тюрьме.

Я, конечно, понимал, что у нее есть поклонники — об этом писали и в прессе. Но она никогда никого не подпускала к себе близко. Если бы подпустила — то об этом, однозначно, написали.

Рядом с ней крутился этот рыжий музыкант, брат Когмана, но мне казалось, ничего серьезного у Дарины с ним нет.

И вот…

Глубокая боль пронизала меня насквозь, погрузила в свой черный мрачный океан, вывернула наизнанку, вышвырнула из реальности, оплела, захватила без единой возможности сопротивления.

Я швырнул «Ореол очарования» об стену, так что он разлетелся по камере ворохом цветных листов. На каждом была она, она, она…

Резко развернулся и ударил стену кулаком.

Потом еще раз, снова и снова.

Дракон внутри взвился в мучительном, гневном, яростном рыке, словно ему в самое сердце вогнали раскаленное копье.

Два года прошло с момента моего заключения, и вот…

Она выходит замуж за другого.

Наивно было думать, что Дарина так и останется одна…

Я молотил голыми руками кирпичную стену и кровь на костяшках меня только раззадоривала.

Смотрел на улыбающуюся довольную рожу наместника, который обнимая мою любимую, скалился с листа под ногами и меня просто рвало.

И тут…

Я остановился.

Склонился над оторванной страницей.

Мне почудилось.

Просто не может быть.

На этом изображении Когман обнимал Дарину, и пола его камзола поднялась, открывая жилет и висящую цепочку брегета.

Серебряные часы-брегет — мало ли у кого могут быть такие?

Я схватил страницу и поднес ее к свету, который падал из коридора, впившись взглядом в наместника.

Вернее, в его часы на серебряной цепочке.

И хотя их было видно достаточно плохо и смазано, у меня было драконье зрение, потому, как следует напрягшись, я разглядел.

На циферблате был выгравирован знакомый череп с рубиновыми глазами.

Это были они.

Часы из моего кошмара.

Те самые часы, которые убили моего отца.

Выдохнул и досчитал до десяти, восстанавливая дыхание, а потом подозвал охранника:

— Передай коменданту тюрьмы, что я согласен.

— Серьезно? — тот сразу оживился, засуетился. — Ты же говорил, что никогда не станешь выступать на потеху толпе?

Я прикрыл глаза, и передо мной, как наяву, встало лицо Дарины.

А перед ней качались, словно маятник, проклятые часы с черепом на циферблате.

— Обстоятельства изменились.