Глава 29

(Архип)

Надя. Не видел её уже… да, чёрт, со времён того прокля́того дня, как уехал. А ощущение будто десятилетия прошли. Или всё те же полгода, но прожитые в аду.

Она стояла передо мной. И вроде та же. И уже – совершенно другая. Изменилась не внешне – лицо то же, рыжие волосы, упрямый подбородок. Но внутри, в самой сердцевине, будто что-то перековали. Взгляд стал другим. Он смотрит не просто с ненавистью или обидой. Он смотрит будто на незнакомца. На помеху. На досадную формальность, которую нужно поскорее убрать с дороги. А я… я не могу насмотреться. Впитываю каждую чёрточку, каждое движение брови.

Красивая стала. Похорошела. Это заметно даже сквозь эту мешковатую, нелепую кофту, в которую она пытается спрятаться. Щёки не такие впалые, как на той последней фотографии от Артёма. Кожа светлее. Глаза… даже блестят, как со мной не блестели. В них теперь жёсткость, раньше не было.

Без меня похорошела.

Мысль впивается в мозг когтями. Горькая, едкая.

Или… Может, кого нашла? Недаром же прячется от всех, адрес скрывает. Не хочет, чтобы кто-то знал про её нового ухажёра. Чтобы он не столкнулся со мной. Чтобы я не испортил ей эту новую, налаженную жизнь.

Жар. Он поднимается из самой глубины живота, охватывает всю грудь, сжимает горло. Рана под рёбрами ноет в такт сердцебиению. Я даже не могу представить её с другим. Не могу и всё.

Картинка не складывается. Она – моя. Моя жена. До сих пор, по этим дурацким бумагам, она – моя. А в мыслях, в самых тёмных и невыносимых уголках памяти – она навсегда та девчонка, которая смеялась, запрокинув голову, и целовала меня в щёку, когда я приносил первые, дурацкие, заработанные на разгрузке вагонов деньги.

А теперь она смотрит на меня, как на прокажённого. И говорит, что живёт прекрасно без меня.

Я, пока лежал в госпитале, представлял себе, как приеду и всё объясню ей. Приведу железобетонные доказательства, что ребёнок не мой. Расскажу, что с Мариной уже всё кончено. Нет у нас с ней никакой семьи и быть не может.

Но вот Надя передо мной, и я понимаю, что всё без толку. Она не поверит. Она уже не верит.

– Знаешь, что, Брагин? Мне абсолютно всё равно, твой он или нет. Ты на неё залез. И это уже факт. Неопровержимый. И знаешь что? Я даже рада, что ты приехал. Значит, нас наконец-то разведут. И ты официально сможешь заботиться о своём новом… семействе. А мы с сыном отлично проживём без тебя.

Да я это итак вижу, что ты отлично проживёшь без меня.

Я теперь для неё обуза. Рёбра и грудь у меня хоть и зажили, а к нормальной жизни я ещё не скоро смогу вернуться.

Грудь затянулась, но глубоко вздохнуть до сих пор больно. Рёбра срослись, но будто не на своих местах.

Я – не тот, кто вернулся с войны героем. Я – инвалид, который ещё неизвестно, когда сможет полноценно работать, обеспечивать. Какая уж тут «нормальная жизнь». Юрист вчера намекнул, что с моим здоровьем могут комиссовать. Значит, никакой стабильной военной зарплаты, никаких льгот. Да и в мирной жизни кому нужен работник который работать не может. Будущее – туманно и бесперспективно.

Единственное, что у меня ещё осталось – это возможность поступить по-человечески Не цепляться, не умолять, не пытаться тащить за собой, отравляя ей жизнь. Отдать ей то, что ей по праву нужно: свободу, спокойствие, официальный конец.

Мысль режет по живому, но в ней есть страшная правда. Если я её действительно люблю – а чёрт побери, я люблю, даже сейчас, даже когда всё кончено, – то я должен желать ей счастья. А её счастье сейчас явно лежит там, где нет меня.

Значит, моя задача – уйти. Чисто. Быстро. Максимально безболезненно для неё. Дать ей этот развод, который она так ждёт. Стать не врагом, не мучителем, а… просто человеком.

Внутри всё рвётся на части от этой мысли. Но солдат во мне, тот, что привык принимать сложные решения под огнём, уже кивает: «Верно. Единственно верный ход».

Я резко провожу ладонью по лицу, сдерживая себя, чтобы не броситься умолять её вернуться.

Достоинство. Я должен сохранить его в глазах Нади.

Не хочу, чтобы она видела плачущим и умоляющим.

Нужно поставить точку. Сейчас. Пока у меня хватает на это сил.

Я поднимаю на неё взгляд. Вижу её ожидание – она ждёт новой схватки, новых оправданий, которые она готова отрезать.

– Суд через неделю. Придёшь?

– Приду, – отвечает она сразу. – Чтобы поставить подпись и навсегда вычеркнуть тебя из своей жизни.

Она уходит. Её спина прямая, шаги быстрые, она бежит от меня, как от заразы.

Я смотрю ей вслед, пока она не скрывается за дверьми, и только тогда отпускаю сжатые кулаки. Ладони влажные от пота, в пальцах – болезненная дрожь, которую я старался не скрыть.

Я стою в шумном, пахнущем больницей холле, и чувствую себя последним идиотом. Столько времени потратил для возвращения к жизни – и всё ради чего? Чтобы услышать: «Мне всё равно» и дать своё молчаливое согласие на собственный приговор.

Я поворачиваюсь и иду к выходу. На улице морозный воздух обжигает лёгкие, и я на секунду замираю, подавившись резкой болью в груди.

Чёрт. Не герой. Калека. Непригодный ни к нормальной службе, ни к нормальной жизни.

Что я могу ей дать? Свои медали? Истории про войну, от которых её тошнило всё это время? Уверения, что я больше не буду? Ей уже не нужно.

Я сажусь в первую попавшуюся маршрутку, еду к Артёму. В голове крутится одна мысль: нужно сделать это правильно. Если уж конец, то достойный. Не с соплями и скандалом, а… по-человечески.

Артём дома. Он молча ставит передо мной чашку крепкого чая и садится напротив, смотрит на меня с сочувствием, от которого мне хочется разбить что-нибудь. – Ну как? Что в больнице сказали? – спрашивает он. – Ничего. Не дошёл до врача. Надю встретил, – бурчу в ответ неохотно – И? – И всё. Через неделю суд. Разводимся.

Артём вздыхает, потирает переносицу. – Архип… может, не надо так сразу? Может, попробовать ещё? Она же не в курсе, что у вас с Мариной всё закончено и что ребёнок не твой... – Она уже не слышит, – перебиваю я его. Голос звучит спокойно, и эта собственная выдержка пугает меня больше, чем истерика. – Ей не нужны мои объяснения. Ей нужна бумажка, которая освободит её от меня. И я её дам.

Я отпиваю глоток обжигающего чая. Решение кристаллизуется, становясь холодным и твёрдым, как лёд. – Артём, мне нужна твоя помощь. – Какая? – он хмурится.

– Уговори её, чтобы от имущества и от помощи не отказывалась. И от алиментов тоже. Я Надю знаю, откажется ведь. Гордая сильно.