Глава 8

(Архип)

Земля гудит под рёвом «Градов». Каждый удар отдаётся в зубах и костях. Мы ползём по выжженной земле, вжимаясь в пыль, в мелкие осколки кирпича, впивающиеся в локти и колени. Воздух густой от дыма, гари и чего-то ещё – сладковатого, металлического, что щекочет ноздри и липнет к языку. Прислушиваюсь. В промежутках между снарядами знакомый стрекот лопастей дрона.

– В окоп! – кричу, едва различая в дымке спину Лёхи. – Лёха, в окоп, блядь, приказ! Сейчас накроет!

Он оборачивается, и я вижу его лицо – бледное, с широко раскрытыми глазами, но в них читается не столько страх, сколько лихорадочное возбуждение. Он кивает и вскакивает к ближайшей воронке, как вдруг над нами зависает дрон. Его противный, высокий гул впивается в уши.

Он парит, выискивая цель.

– Не двигаться! – шепчу я, вжимаясь в землю.

Лёха поднимает голову. Он смотрит на дрон, потом на меня, на наших ребят, залёгших неподалёку. В его глазах безумие.

– Нет! – я кричу, но уже поздно.

Он резко вскакивает во весь рост и бежит прочь от окопа, прочь от нас, пересекая открытое поле. Он бежит, неестественно высоко поднимая колени, как манекен на верёвочках, крича что-то нечленораздельное, привлекая внимание.

Дрон, словно хищник, уловивший движение, резко развернулся и понёсся за ним. Его гул стал громче, настойчивее.

– Поворачивай – ору я изо всех сил, стреляю по дрону, но Алёха только прибавляет скорости.

Неожиданный хлопок. Сухой, чёткий, без эха. Он негромкий, но он начисто перекрывает весь грохот вокруг. Я вижу, как тело Алёхи дёргается, подброшенное взрывной волной, и мягко, как будто невесомо, падает на землю.

Я не помню, как полз. Колючки бурьяна рвут камуфляж и кожу, но я не чувствую боли. В ушах стоит оглушительная тишина, хотя мир вокруг продолжает рушиться. Я дополз, переворачиваю его. Он на удивление цел, лишь тёмное, быстрорастущее пятно расползается на груди.

– Лёха... – мой голос срывается на хрип. – Держись, санитары уже... Держись, чёрт тебя дери!

Его глаза открыты, он смотрит на меня, и губы его шевелятся.

– Зачем, дурак? – шепчу я, сжимая его плечо. – Зачем ты рванул? Я же отдал приказ... сидеть в окопе...

Он делает короткий, хриплый выдох.

– Да ладно вам... товарищ командир... – шепчет, и в уголке его глаза дрожит какая-то странная, мальчишеская усмешка. – Зато... умру героем...

Его пальцы сжимают мою руку.

Взгляд его стекленеет, устремляясь куда-то в небо, сквозь дым и пелену. Рука разжимается. Тишина, которая окружает нас, вдруг взрывается новой волной обстрелов.

И сквозь грохот я начинаю слышать другое. Детский плач. Навзрыд. И её голос. Надин. Испуганный, дрожащий.

– Архип, Архип...

Надя? Мысль пронзает мозг, как раскалённая спица. Что она здесь делает? Её же убьют!

Я судорожно оглядываюсь. Поле. Дым. Трупы в камуфляже. Никакой Нади. Никакого ребёнка. Но плач становится всё громче. Она где-то рядом. С сыном.

Панический ужас, в тысячу раз сильнее страха за себя, сжимает горло. Я кричу, вжимаясь в землю:

– Надя! Ложись! Ложись, не поднимай головы! Слышишь меня?!

Меня кто-то трясёт. Сначала слабо, потом сильнее. Руки. Чьи-то руки хватают меня за плечи, трясут.

– Архип! Прекрати! Ты дома! Дома!

Я выныриваю. Резко, с одышкой. В глазах стоит дым, но я уже вижу сквозь него. Потолок. Нашу спальню. И её лицо. Надино. Бледное, испуганное, с широко раскрытыми глазами.

Она стоит над кроватью, её пальцы впились в мои плечи. Мы оба тяжело дышим.

Не думая, почти не осознавая, я резко поднимаюсь, хватаю её и притягиваю к себе, заковывая в объятия так сильно, будто пытаюсь вдавить её в себя, спрятать от всего мира. Она вскрикивает от неожиданности, но не вырывается. Я прижимаюсь щекой к её волосам, вдыхая знакомый её запах, самый любимый, и он вытесняет из ноздрей призрачный смрад гари и крови.

Тело дрожит мелкой дрожью. Я не могу говорить. Просто держу её, чувствуя под ладонями тёплые, живые лопатки, слушая её учащённое дыхание. Она молчит. Не обнимает в ответ, но и не отталкивает.

– Архип, там Стёпа плачет. Отпусти, – я не могу разжать объятия. Кажется, если я отпущу, она растворится в дыму, который всё ещё стоит перед глазами, и я останусь один на этом проклятом поле.

Моё дыхание выравнивается, но в висках всё ещё стучит адреналин. Тело помнит каждый удар взрывной волны, каждый осколок, впивающийся в землю рядом.

Надя замерла в моих руках, напряжённая и хрупкая. Её молчание давит сильнее любых слов. Я чувствую, как бьётся её сердце – частый, испуганный стук. Оно бьётся. Она жива. Это единственная мысль, которая пробивается сквозь хаос.

Я делаю глубокий вдох, наполняя лёгкие её запахом – чистым, домашним. Он как якорь, который возвращает меня из того ада в эту тёмную спальню. В реальность, где есть она, тёплые простыни и тишина за окном.

Во рту знакомый горький привкус. Не от дыма. От чего-то другого, что я ношу в себе постоянно. Я не могу сказать ей. Не должен. Нельзя перекладывать свой груз на её хрупкие плечи. Этот кошмар – только мой. Как и вина. То что я сделал сегодня.

Я хочу, чтобы она была рядом. Прижимая к себе, словно пытаясь вдавить в память это ощущение – тепла, жизни, мира. Чтобы потом, когда снова закрою глаза, видеть не дым и кровь, а её лицо.

Она слегка поворачивает голову, её щека касается моей. Молча.

Я глажу её волосы. Жёсткие, грубые движения. Я не умею по-другому. Нежность – это не про меня. И сейчас это всё, что я могу дать.

– Архип, – повторяет Надя жёстче.

Я делаю над собой усилие и выпускаю её. Она тут же отшатывается испуганно. Подхватывает сына и уходит из комнаты. Я напугал её. И днём и сейчас. Мне хочется вернуть всё назад. Хочется исправить, стать другим. Но мне это не под силу. Во мне совсем не осталось ничего человеческого.