Глава 2. Глеб

— Глебыч! — летит мне в спину. Я торможу посреди коридора, оборачиваясь. Незамеченным остаться не вышло. — Ты каким ветром здесь? У тебя же отпуск.

— Да нахрен этот отпуск, — машу рукой, — две недели ничего не делать звучит как ад, а не как отпуск.

— Ты же к матери собирался поехать.

Товарищ жмёт плечами, он бы рад был сейчас в отпуск пойти. А я вот нет… Работа даёт возможность меньше думать о своей жизни и больше делать.

Не могу сказать, что жизнь у меня прям не сложилась, но и хорошего было мало. Почти не было.

— Если Матвеич тебя здесь увидит, то на месяц отправит отдыхать, — шутит Марышев, стуча меня по плечу ладонью.

Он прав. Матвеич меня в этот отпуск еле выгнал. Я уже сам понимаю, что пора, но не мог…

— Да я бы поехал к матери, — жму плечами, — так сестра её утащила в Абхазию отдохнуть. Я думал к ним поехать, а потом передумал. Че мне туда тащиться?

— Странный ты, Глеб Игоревич, — Марышев громко смеётся, — кто не без греха.

Весь день я отсиживаюсь на своей служебной квартире, по телевизору идёт одна муть, от чая уже мочевой пухнет, а от безделья голова гудит.

Решаю себя хоть как-то развлечь, беру отцовскую удочку, которой уже лет тридцать, но я её храню в память о нём. Рыбачить научил меня тоже батя, мне было четыре года, когда он взял меня на первую рыбалку.

Так и стало это нашей традицией. Когда мне было пятнадцать, батя погиб, упал с высоты на стройке, где работал. Я долго не мог ездить на рыбалку, удочку не трогал.

А потом военное училище, первые гарнизоны, и я спустя время смог преодолеть себя и пойти на рыбалку. Сейчас только так и спасаюсь. Думаю часто о бате, о матушке, которая совсем плоха в последнее время.

Пересекаю лесную тропу, посвистываю, наблюдая за темнеющим небом.

Торможу в конце тропы, сначала не верю своим глазам, а потом понимаю, что происходит полный звездец.

Девушка бежит прямо на лёд, в то место, где он ещё не застыл. Словно не видит, куда бежит. Её длинные пышные волосы развиваются от ветра, кудри путаются между собой и падают на её лицо.

Суицид, что ли?

Блядь. Только этого нам не хватало в части.

Кричу этой полоумной, чтобы остановилась, а она словно не слышит.

Секунда, и я чётко вижу, как её тело уходит под лёд. Дура, мать его.

Отбрасываю удочку в сторону, бегу к краю озера, падаю плашмя, цепляясь ногами плотно за дерево. Тяну руку в ледяную воду, пытаясь нащупать тело. Благо мои пальцы вязнут в её капюшоне, тяну её вверх, словно рыбу на удочку вытягиваю.

Она ловит ртом воздух, барахтается и кричит.

— Тише! Не шевелись, ты только воду разгоняешь и воронку создаёшь, — отдаю чёткий приказ, — расслабь тело. Я тебя вытащу.

— Мне страшно, — она поворачивает голову в мою сторону, и её зелёные глаза гипнотизируют меня. Пользуюсь тем, что она испуганно пялит в меня своими глазищами, резко выдёргиваю её за капюшон. Ткань трещит по швам, но половина туловища оказывается над водой.

Я двигаюсь назад, ползу по льду, а её тяну за собой.

Ледяные тоненькие руки с нежно-розовым маникюром обхватывают меня за ладонь, она держится, дрожа всем телом.

Ещё один рывок, буксую на льду ногами и тяну её ещё больше на себя.

Когда всё её хрупкое тело оказывается уже на поверхности льда, я сажусь на корточки, расставляю ноги шире, чтобы трещина не пошла дальше.

Хватаю девчонку за туловище и оттаскиваю в безопасное место.

Она вся синяя, губы трясутся, глаза закрываются.

Сейчас кони двинет! Блядь!

— Не спать! — кричу грозно, — глаза держи открытыми.

Хватаю её на руки, несмотря на то что её одежда мокрая, девчонка настолько хрупкая, что вес её почти не ощущается.

За поворотом стоит баня, я ногой пинаю дверь, она с лёгкостью поддаётся, влетаю внутрь, кладу девчонку на деревянную скамью. Начинаю стягивать с неё мокрую одежду, растираю ледяное тело ладонями, создавая теплообмен.

Она не отходит. Всё такая же холодная и словно неживая.

— Сейчас, — рычу грозно, а у самого внутри сердце долбится о рёбра от страха, что она сейчас умрёт. Молодая ещё, красивая, блядь. Дура!

Кидаю брёвна, растапливаю баню. Парилка еле тёплая, но я волоку женское тело внутрь, кладу её на самую верхнюю полку и оставляю лежать.

Сам выхожу из парилки, стягиваю с себя одежду. Остаюсь в одной футболке и джинсах, возвращаюсь к девчонке.

Парилка начинает прогреваться.

Хватаю её ступню и растираю в ладонях, пригоняя приток крови. Тру долго, тщательно, парилка начинает хорошо парить.

Девчонка перестаёт трястись, застывает в моих руках, а потом широко открывает глаза.

Смотрит на меня этими бездонными омутами цвета леса или чего ещё там зелёного… Необычные они у неё. Яркие, глубокие.

— Кто вы такой? Что вы делаете?

Она дёргается назад от меня, прикрывает своё голое тело, в ужасе смотря на то, как я продолжаю растирать её бедра.