- 13 –

* Гордей *

Дверь за мной закрывается тихо, без хлопка. Зато внутри будто что-то взрывается.

Спускаюсь по лестнице, с каждым шагом злость растёт, как снежный ком.

Худющая. Бледная. Под глазами синяки, под пижамой одни кости. Прям портрет «счастливой женщины с Серёжей», вашу мать.

Счастлива, ага.

Так счастлива, что даже смотреть на меня не может спокойно, только ядом плюётся. Руки скрестила, подбородок вверх, упертая, как коза.

Я кобель, она жертва. Всё просто. Чёрное и белое. Всё как она любит.

На улице ветер сразу бьет мокрым снегом в лицо. Воздух ледяной, резкий. Самое то после такой встречи. Освежает и отрезвляет.

Черт возьми, как же я её ненавидел тогда. И сейчас ненавижу. Потому что до сих пор помню каждую строчку той записки. Свою беготню, бессонные ночи и потом морду этого Сережи.

А всё же... Как уродливо всё в голове у Вари. Для нее вся ситуация выглядит так: я, читай кобель, загулял с молодой Никой, та, значит, втайне родила мне дочь и я радостный бегаю со своей тайной дочерью, а свою беременную жену с больным сердцем держу в страхе и тычу ей в лицо «летальным исходом».

Красота, мать вашу!

Очень удобно. Логично. И главное — во всём виноват я. А она святая мученица. Ребенка хотела, свою жизнь на это готова была положить, но что-то как эта жизнь повернулась задом, побежала и легко избавилась от столь желанного ребенка...

Я хлопаю дверью машины так, что металл реально стонет, и сам себя одёргиваю. Не железо во всем виновато.

Сажусь за руль. Движения все резкие, дерганные. Завожу мотор, вытираю ладонью стекло, дергаю рычаг коробки передач.

– Сбежала, сделала аборт, мужика себе нашла, – бурчу себе под нос, глядя на пустой двор, – а крайний, как всегда, я. Классика жанра.

И ведь нашлась же падла, которая обо всём доложила.

А я эти годы думай, почему я кобель в её версии. Оказывается! Загулял, Нику оприходовал, та в тайне родила, а я, не моргнув, поехал забирать ребёнка. Всё сходится. Если не знать ни хрена.

Выруливаю со двора, на ближайшем светофоре ловлю красный и бью по тормозу резче, чем нужно. Машина нервно дёргается.

Столько времени её не видел. Столько лет запихивал мысли о ней подальше, в самый дальний ящик. И вот тебе. Она в моём городе. И всё, что я так аккуратно утрамбовал, полезло наружу.

Сжимаю руль ещё сильнее.

Да, я зол.

Не просто раздражён, а в груди глухо ревёт. Зол на нее за то, что не посчиталась. Что приняла решение за двоих, за троих, за всех сразу.

Зол, что ей всегда проще выстроить себе удобного врага, чем вникнуть, что было по ту сторону баррикады.

Она даже сейчас не пытается понять, что я чувствовал тогда. Ревнует к Нике, к Ане, к чужому ребёнку, которого я, по сути, на свою шею повесил вместо того, чтобы жить спокойно. Для неё это всё доказательство моей двойной жизни. Хоть головой об стену бейся, всё будет бесполезно.

Ох уж эта Ника...

Съезжаю на обочину, даю себе минуту. Иначе думаю не о дороге, а так можно и не доехать до дома.

Откидываюсь на спинку сиденья, зажмуриваюсь. Вместо темноты, перед глазами, старый призывной пункт и худой пацан в дурацкой куртке не по размеру.

Егор Горин.

Парень из детдома. Восемнадцать лет, тощий, глаза огромные, как два прожектора. Чистые, яркие, без этой привычной мутной плёнки, которая появляется у людей, когда жизнь по ним уже пару раз проехалась.

Патриот до мозга костей. Говорит правильными фразами, верит в устав, в присягу, в старших. Слушает, запоминает, делает всё без лишних вопросов.

Я тогда ещё в строю был, не в отставке. Старший, матерый, потёртый. К тому моменту уже давно вбил себе главное правило: никакой души к солдатам.

Никаких «сынок», «братишка», «держись, я за тебя переживаю».

Пришли — отслужили — ушли. Или не ушли... И такое бывало.

Так было проще.

Не копаться, не влезать в их истории про матерей, девчонок, детей, кредит на холодильник и мечту о своём бизнесе.

Они – личный состав. Живая сила, ресурс, расходный материал, как бы цинично это ни звучало.

Ты – тот, кто этим материалом распоряжается: ставишь задачи, распределяешь, выводишь, прикрываешь, но не привязываешься.

Жестоко? Да.

Зато честно.

Когда не привыкаешь, потом не так больно смотреть на фамилию. Когда не знаешь, как зовут его мать, то легче подписывать документы. Когда не держишь в голове его смех, его идиотские шутки и его привычку пить чай с тремя кусочками сахара, потом не сидишь ночами, глядя в стену, и не спрашиваешь сам себя: «А мог ли я сделать по-другому?»

Вот для этого и придумываются такие правила. Чтобы потом не разрывало изнутри каждый раз, когда система перемалывает очередного пацана.

Егор это правило снёс, как танк деревянный забор. Вошёл в мою жизнь и там остался.

Он делал всё, что я требовал, без скидок и нытья.

Не жался, не торговался за каждую минуту отдыха, не искал «дружка» среди старших по званию, чтобы его прикрыли. Не лез за халявой, не пытался «откосить» по мелочам.

Когда нужно было подставиться под огонь, то он подставлялся сам, прикрывая остальных. Так и мою спину прикрыл однажды. А такое не забывается.

Честный, выдержанный, самоотверженный пацан. «Правильный» до идиотизма.

Бывало, я наблюдал со стороны и понимал, что при других обстоятельствах такой парень бы учился в институте, строил бы карьеру, спорил на кухне о политике, а он был здесь, лез в самую жопу, прикрывая тех, кто, по идее, должен прикрывать его.

Я себя не щадил, но с таким, как он… сам не заметил, как стал приглядывать.

Вроде всё по уставу: замечания, наряды, проверки. Но глаза всё время цеплялись за одну фамилию в списке.

Он пришёл и я вдруг начал сверяться с собой: «Где он сейчас? На какой задаче? С кем идёт?»

Первые его командировки, где вероятность не вернуться была выше, чем шанс выиграть в лотерею.

Я его тогда оставлял у себя, в своей роте, под разными предлогами. Цеплялся зубами, вытаскивал из списков, сдвигал фамилию вниз, менял на других.

Не хотелось сливать парня, честно. Никого не хотелось, но его – особенно.

Только армия, не детский сад. Там никто не будет бесконечно играться в «этого не трогаем, он хороший».

Чуть отвернулся и список уже ушёл наверх. Горина в итоге отправили в самое пекло.

Смешно. Офицер, который всех учил не привязываться, вдруг начал выбивать конкретного солдата.

Я бегал по кабинетам, ругался, выл на начальство, писал рапорты о целесообразности оставить Горина в распоряжении. Только...

Приказ есть приказ.

А потом... короткая сводка. Обычная, сухая.

«При выполнении задачи… оказался в зоне плотного огня… связь потеряна… по итогам поисковых мероприятий… числится пропавшим без вести».

Пара строк, подпись, печать.

Этот случай, как ни крути, был одним из тех, что подточили меня изнутри.

Я не ломался на горячих точках, не ломался под пулями, а тут…

Вдруг поймал себя на том, что сижу ночью, смотрю на этот листок со словом пропал и думаю не как офицер, а как… чёрт знает кто.

Не о том, как перераспределять людей, а о том, как он там стоял, как смотрел, как говорил своё вечное «есть».

Сломался от понимания, что правило «не привязываться» я сам же и нарушил. Что люди вокруг перестали быть просто фамилиями в строю. Особенно такие, как Егор.

Пока я выходил в запас, подписывал тонны бумаг, снимал погоны и складывал форму в шкаф, учился жить в мире, где важнее квартплата, чем радиус поражения, в документах Егор продолжал висеть призраком...

Я помню тот день, как вчера. Обычный будний. Ничего особенного. Как я тогда думал.

Пока не раздался телефонный звонок.

– Рыков Гордей Владимирович? – голос по ту сторону уставший, прокуренный, женский.

– Да, – отзывался автоматически.

– Вы указаны как контактное лицо и отец ребёнка.

Я даже не сразу понял, что она сейчас сказала.

– Чего? – спросил, как идиот.

Я тогда точно решил, что это чей-то дебильный розыгрыш. Или ошибка.

По-хорошему, надо было спокойно послать: «Ошибка. Не тот номер. Разбирайтесь сами».

Любой нормальный мужик, у которого и так дома беременная женщина с диагнозом, так бы и сделал. Берёг бы нервы, берег бы баланс. Не ввязывался.

Но сердце ёкнуло. Очень знакомо, мерзко. Не шутят таким просто так.

И я поехал. Ника встретила меня с розовым свёртком в руках. Бледная, синяки под глазами, губы искусаны.

Типичный человек, который не спал несколько ночей и больше боится не за себя, а за этот маленький клубок у груди.

– Это что? – спросил я, хотя идиоту было видно, что это.

– Дочь Егора… – Ника только начала и сразу разрыдалась. Так, некрасиво, в голос, как плачут те, у кого опоры больше нет. – Я… я не знала, что делать. Он… он твой номер оставил. Сказал, если… если что-то случится или понадобится… звонить бате. Все контакты твои дал. Ты… ты же нас не бросишь, да?

Твою мать...

Совесть начала жрать с первой секунды. Как ржа по металлу. Отмахнуться от Ники значило не просто не помочь. Это было бы плевком в память пацана, который под огонь лез не раз, потому что верил, что старший не предаст.

Для меня в тот момент было, отказать Нике, это как будто сказать вслух: «Егор, ты ошибся. Я не батя. Я так, для галочки».

А дальше вопрос: как я должен был это объяснить Варе? А главное — когда?!

«Знаешь, милая, тут такое дело. Я уже три месяца читаю тебе лекции о рисках беременности и о том, как тебе нельзя рожать, а сам собираюсь поехать в роддом за чужим младенцем. Потому что у меня был солдат, пацан без семьи, который верил, что я его не брошу.Так что подвинься, сейчас у меня другая мисси».

Звучало как издёвка. Как предательство.

И да, я не нашёл, как это ей сказать. Не придумал правильных слов. Поэтому промолчал. Решил отложить: «потом объясню, когда всё немного уляжется».

Только у судьбы свои планы и вернувшись домой, я обнаружил ту записку.

С того дня я тащу Нику и Аню на себе...

Трогаюсь с места. Вскоре фары выхватывают из темноты знакомый поворот. Когда-то наш с Варей дом. Свет в окнах горит. Но впервые за последние пару лет мне не хочется туда идти.

Глушу мотор и остаюсь в темноте. Варвара в этом же городе...

Ходит по тем же улицам, что и я. Дышит тем же воздухом. Смотрит на меня как на врага и понятия не имеет, как меня перекосило, когда я увидел её такой худой, бледной, в этой дурацкой пижаме.

Хочется просто взять и встряхнуть: «Где ты была? Почему молчала? Почему решила всё за нас обоих, а теперь делаешь вид, что у тебя одна правда, а я по учебнику мерзавец?»

И вот, парадокс. Она мне теперь чужая. По документам, по её же желанию, по её записке.

Разведены, все свободны, каждый живёт как хочет.

Но мысли о ней сидят в голове, как занозы и мешают дальше нормально жить. Как не в чем не бывало.