- 15 –

* Варя *

Утром я чувствую себя отвратительно.

В глаза будто песка насыпали, веки тяжёлые. Голова ватная, мысли цепляются друг за друга. Тело ломит, как после гриппа, только это не болезнь, а последствия разговора, который я крутила в голове до рассвета.

Я почти не спала.

Крутилась, слушала, как сопит Лёва. В темноте вспоминала каждую фразу, сказанную вчера Гордеем, и каждую свою в ответ. Каждую интонацию. Где дрогнул голос. Где я промолчала. Где наоборот сказала больше, чем хотела.

Пришёл, блин, предъявлять претензии.

После стольких лет тишины. После того, как я научилась прекрасно жить без него.

– Ма-ам, – тянет Лёва, когда я застёгиваю ему куртку. – Мы в садик не опаздаем?

– Не опоздаем, – шепчу, поправляя шапку. – Мы же с тобой самые пунктуальные.

Он хмурит бровки, очень серьёзно, чуть задирает подбородок. В такие моменты в нём проступают до боли знакомые черты. Но я отгоняю мысль, как назойливую муху.

У двери замираю.

Тот же коридор. Те же стены, мамин старый коврик у порога. Только буквально вчера здесь стоял Гордей. Высокий, хмурый, в своём пальто, заполняющий собой всё пространство, весь воздух.

С ним всегда было так. Стоило ему войти в помещение и оно словно становилось меньше в размерах.

Делаю вдох, выдох.

Варвара, ты взрослая женщина. Хватит уже думать о нем. Он о тебе и не вспоминает, кроме как в формате «почему тогда она поступила не по моему». У него своя жизнь, своя дочь.

А я… я себя столько лет изводила его голосом у себя в голове.

И вот парадокс: не умерла. Ни тогда, ни потом.

Зато умерла иллюзия, что меня можно любить только тогда, когда я удобна и здорова.

Во дворе влажно и серо. Ночной снег подтаял, превратился в кашу, машины, как всегда, припаркованы в два ряда. Я машинально оглядываюсь по сторонам, как загнанный зверёк. Нет ли где знакомой чёрной машины, высокого силуэта у подъезда, того самого холодного профиля.

Пусто. Только сосед выгуливает мопса, дети с рюкзаками тнутся в сторону школы.

Лишь в этот момент отпускает грудную клетку. Совсем чуть-чуть.

– Мам, пойдём, – Лёва тянет за руку, поторапливая.

– Идём, – киваю, стараясь подстроить шаг под его короткие ножки.

Дорога до сада проходит в задумчивой тишине, только снег чавкает под подошвами.

Мозг крутит один и тот же круг мыслей.

Ничего. Переживу. Я уже переживала хуже.

Он пришёл, выплеснул своё видение мира, убедился, что я по-прежнему «неправа» и спокойненько исчезнет.

У Гордея всё просто: есть его правда и всё остальное. После вчерашнего разговора он вряд ли ещё когда-то появится на пороге моего дома.

Эта мысль одновременно и ранит, и… успокаивает.

До сада остаётся метров двадцать. Я уже вижу знакомый забор, слышу, как за ними кто-то плачет «маааам». Стандартный утренний хор.

Лёва пытается ногой пнуть сугроб, который выше его ботинка.

– Осторожно, – удерживаю его за капюшон, смеюсь, и в этот момент:

– Варя?

Голос выстреливает в спину. Настолько знакомый, что сердце, не разбираясь, кто именно, просто падает куда-то в пятки.

Лёд прокатывается по позвоночнику.

Медленно оборачиваюсь.

– Алиса? – не верю своим глазам.

Она стоит чуть поодаль, в светлом пальто, с аккуратно, по-женски стильно заколотыми волосами. Ухоженная, свежая, в дорогих вещах, от неё тонко тянет приятным парфюмом. На губах ее играет мягкая, спокойная улыбка. Чуть постройневшая, чуть повзрослевшая, но всё та же Алиса Колесникова.

– Ничего себе! – она искренне радуется, делает шаг навстречу и практически обнимает меня, но в последний момент будто вспоминает, что мы… кто мы сейчас друг другу? И ограничивается тёплым прикосновением к моему локтю. – Господи, сколько лет… Я прямо не поверила, когда тебя увидела. Ты здесь работаешь? Вернулась?

– Да… – горло пересыхает. – Вернулась.

Она смотрит на меня внимательно, прицельно, задерживаясь на уставших глазах, на чуть поджатых губах. И я отчётливо понимаю, что она видит гораздо больше, чем я хотела, чтобы она знала.

Её взгляд на секунду скользит вниз и цепляется за Лёву.

Он стоит вплотную ко мне, прижимаясь к бедру, держит меня за рукав обеими руками. Глаза огромные, серьёзные. Алиса всего лишь чуть приподнимает брови и тут же тактично делает вид, что ничего не заметила.

– Мам, пойдём, – шепчет Лёва, дёргая меня за рукав. – Опоздаем.

Это «мам» разрезает воздух, как сабля.

Алиса часто хлопает ресницами. На секунду у неё на лице проскальзывает ошеломлённость. Ведь она прекрасно знает мою историю. Мой диагноз.

– Это… – спрашивает тихо, осторожно, почти шёпотом. – Варя… это…?

Вопрос висит между нами недосказанным. Но я совершенно чётко слышу, что именно она имеет в виду: это твой сын?

По позвоночнику прокатывается густой страх.

– Да, – произношу, едва слышно. – Это мой сын.

Смотрю ей прямо в глаза. Даже не столько прошу, сколько умоляю.

– Только… Алиса, – слова сами срываются, – я очень прошу… Никому. Ладно? Тем более Тимуру. И Гордею. Никому.

Она не удивляется просьбе. Только кивает, и в глазах у неё вспыхивает понимание.

– Конечно, – спокойно говорит. – Это только твоё дело. Я никому ни слова. Обещаю.

И я почему-то ей верю... Она опускается на корточки, осторожно, чтобы не напугать, смотрит на Лёву:

– Привет. Меня зовут Алиса.

Лёва жмётся ко мне, но всё-таки выдаёт:

– Я Лёва.

– Очень приятно познакомиться с таким серьёзным мужчиной, – улыбается она и снова выпрямляется. – Варь… – мягко возвращается ко мне. – Если вдруг… нужна будет помощь… хоть какая, да даже просто… посидеть с ним, ты знаешь, где меня найти. Мы с Тимуром сошлись же.

От этих слов по спине пробегает холодок. Она снова с Тимуром...

– Нет, – торопливо качаю головой. – Спасибо. Мы… справляемся. Правда.

Она смотрит долго. С лишними спорами или вопросами не лезет и я ей за это благодарна.

– Ладно, – легко сдаётся. – Но предложение в силе. Я правда рада, что ты… – делает паузу, подбирая слова, – что ты вернулась.

Ком подступает к горлу неожиданно.

Я киваю, не доверяя голосу:

– Спасибо.

Мы прощаемся. Алиса уходит к своей машине, аккуратно, почти грациозно лавируя между лужами на каблуках. Лёва тянет меня к дверям сада, а я всё равно оборачиваюсь и смотрю ей вслед, как будто пытаюсь догнать не её, а то, что было когда-то.

Много лет назад, ещё до моего развода с Гордеем, Алиса и Тимур разошлись.

Делили они тогда не только имущество. Но и друзей. Мир раскололся на «его» и «её».

Мы с Алисой, на тот момент, нормально общались. Не в формате лучшая подруга, но тепло, по-женски, по-честному. Она делилась подробностями их брака, своими страхами, сомнениями. Редко, но достаточно, чтобы мы стали близки.

А я… Я молчаливо встала туда, где было безопаснее. На сторону мужа.

Ну как «на сторону», я просто сделала шаг назад. Отстранилась. Заняла удобную позицию наблюдателя: ровно на границе, с которой комфортно смотреть, как чужая семья трещит по швам, и ничего не делать.

Потому что «муж дружит с Тимуром».

Потому что «надо уважать выбор мужа».

Потому что «в чужую пару не лезут, не моё дело».

Очень удобные формулировки...

Я не писала Алисе. Не звонила. Не спрашивала: «Ты как?»

Не предлагала ни диван на ночь, ни чай на кухне, ни просто уши, в которые можно выговориться. Сделала вид, что меня это не касается, что это всё где-то там, на другой стороне жизни.

А теперь стою, смотрю ей вслед, и в первый раз за много лет меня буквально обдаёт стыдом. Таким взрослым, тяжёлым, без скидок на «тогда я не понимала».

Стыдно за ту себя правильную, удобную, лояльную жену, которая выбрала не замечать живую женщину за набором ярлыков: «бывшая друга моего мужа».

Стыдно за то, как легко я тогда измеряла чужую боль по шкале «кто прав / кто виноват», вместо того чтобы просто увидеть человека по ту сторону истории.

Алиса только что, спустя годы, отнеслась ко мне теплее, чем я когда-то к ней. Без укоров, без «ну и где ты была, когда мне было плохо». С тактичным молчанием о том, что она знает мой диагноз и всё равно смотрит на меня сейчас не глазами судьи, а человека.

И у меня внутри неприятно скребёт мысль, от которой не отмахнёшься ни логикой, ни оправданиями. Кажется, я сама когда-то выбрала не видеть чужую сторону.

Тогда с Алисой я тоже жила в простом, чёрно-белом мире: «если Тимур – друг моего мужа, значит, он прав по умолчанию; если жена ушла/ругается/делит имущество, значит, сама виновата».

Я даже не пыталась заглянуть за эту витрину. Не спрашивала, каково это — собирать вещи в тишине, делить общие годы пополам, объяснять близким, что твоя жизнь развалилась, пока все вокруг делают вид, что так и надо.

Сейчас Гордей делает со мной то же самое.

В его версии я – истеричка, которая «рубит с плеча», «делает аборт назло» и «сваливает, не поговорив». Ему так проще: держаться за свою прямую линию, где он рациональный, правильный, спасает меня от самой себя, а я просто разрушила всё, не посоветовавшись с ним.

И самое противное, что я очень хорошо узнаю в этом его упёртом «я прав» себя прежнюю.

Ту, которая не написала Алисе. Не протянула руку, потому что была уверена, что уже всё поняла про их брак со стороны своего дивана.

Получается, жизнь аккуратно развернула зеркало. Когда-то я стояла там, где сейчас стоит Гордей, на стороне «удобной правоты», а теперь сама оказалась в позиции человека, чью историю упростили до удобного ярлыка.