- 31 –

* Варвара *

Весь день я словно плыву в мутной воде. Медленно, с усилием, руками гребёшь куда-то вперёд, а течение всё равно сносит в сторону.

– Варвара Сергеевна, я слоника слепила, смотрите! – тянет ко мне пластилиновый комочек Маша.

– Красота, – улыбаюсь. – Настоящий слон. Давай мы ему ещё ушки прилепим?

Леплю будто на автомате. Руки делают что-то привычное, голос говорит нужные слова.

Только внутри пустота какая-то после вчерашнего.

Сегодня Ани нет.

И это тоже свербит. Лишнее напоминание о том, что жизнь вокруг, между прочим, продолжается.

Хотя... Жизнь вообще какая-то… криво устроенная штука.

Иногда кажется, что её проектировал человек, который ни разу не жил сам.

Мужчина уходит, строит себе новую жизнь. С одной, второй, третьей.

И каждый раз, в девяноста процентах случаев, дети остаются с матерью.

Если он порядочный, то платит алименты, забирает по выходным, на праздники появляется с подарком и фотографируется с шариками. Знает размеры обуви, иногда даже имя учительницы.

Не порядочный просто исчезает. Номер сменил, в соцсетях пропал, новую жизнь начал «с нуля». Как будто до этого никакого ребёнка, никакой женщины не было. Чистый лист, перезагрузка.

Но даже если он золотой, с алиментами вовремя, с подарками, то вся ответственность всё равно на женщине.

Сопли ночью – она. Сидеть в очереди в поликлинике с температурой у ребёнка – она. Учительнице писать, в саду разруливать конфликты, помнить про сменку, утренники, прививки – она. Работа, чтобы всё это оплатить, тоже чаще всего – она, между делом.

А если детей двое, трое? Если сердце больное, как у меня?

Если лекарства, съёмная квартира и тарифы – это не абстрактные слова, а конкретные цифр, от которых сводит живот?

Если сил утром встать с кровати уже не всегда хватает, а всё равно встаёшь, потому что кто кроме тебя?

Мужчина в сорок с деньгами – «завидный холостяк». Ему подмигивают: «Свободен», «ещё успеет», «молодец, карьеру сделал», «умеет жить для себя, а не впрягаться».

Ему искренне восхищённо говорят: «ну ты правильно всё сделал, пожил для себя, теперь можно и о семье подумать».

Женщина с ребёнком – «разведёнка с прицепом».

Сразу другая интонация: «А где отец?» – будто это графа в анкете, по которой оценивают товар.

«А почему одна?» – с лёгким подозрением: точно с ней что-то не так.

И самое «вкусное» – комментарии от тех самых завидных холостяков:

– Ой, я бы с ребёнком уже не полез, – фыркают недовольно. – Мне бы чистый лист…

Чистый лист, ага.

Удобная фантазия для тех, кто не хочет ответственности, но хочет, чтобы всё вокруг было стерильно и без следов чужой жизни.

Как будто люди – это не живые, раненые, уставшие, а какие-то бездушные товары на полках. Этот уже был в употреблении, этот с пятнышком – фу, не возьмём.

А то, что у этого «товара» ночью ребёнок с температурой сорок лежал на руках, и она его спасала. Что она себя в обедах урезала, чтобы купить ботинки на размер больше. Что она шла через свою усталость, страх, диагноз – это никого не интересует. Это не добавляет ценности в их системе координат.

Им подавай «без истории».

Без бывших, без детей, без больниц, без этих всех «сложностей».

Только вот парадокс в том, что настоящие люди, как раз не чистые листы. А те, у кого уже и помарки и прошлое за плечами. Просто такие экземпляры сложнее, с ними нужно не потреблять, а вкладываться.

А вкладываться мало кто хочет.

Мальчик Миша тянет меня за рукав:

– А давайте мы ещё песенку споём?

– Давайте, – киваю, хотя к горлу подступает не песня, а мат.

Женщина, если у неё ребёнок, привязана. Не ошейником, а пуповиной. Она не может просто взять чемодан, хлопнуть дверью и исчезнуть в закат.

Прежде чем привести в дом нового мужчину, она десять раз подумает. Не только «он мне подходит?», но и «он не обидит моего ребёнка?», «он вообще умеет разговаривать с детьми?», «я могу ему доверять настолько, чтобы оставить наедине с малышом?».

Это не просто найти партнёра.

Это найти человека, который одновременно станет и ей мужчиной, и ребёнку, хотя бы нормальным взрослым. Не папой сразу, но хотя бы не угрозой.

И каждый раз, когда одинокая мать делает шаг в эту сторону, за спиной шуршит общество:

– Ага, мужиков в дом таскает…

– Вон, ребёнок маленький, а она уже по мужикам…

– Отчим – это всегда риск…

А тот самый мужчина-сорокалетний с деньгами всё ещё «завидный холостяк».

Гады.

Я сажусь на маленький стульчик, пока дети рисуют. В голове всплывают вчерашние куски разговора.

Я не дура, вижу картинку.

У меня эти годы были капельницы, приступы, ночные тревоги, чужая квартира, постоянный страх, хватит ли до конца месяца денег и таблеток.

У него Света...

Дети садятся обедать.

– Аккуратно, горячее, – повторяю сто раз за день.

А в голове крутится всё то же: Гордей говорит «мы», а дом у него – там. И женщина у него тоже там.

А тут – я.

Вариант «семья» у нас с ним закрыт по всем статьям.

И не потому, что я не люблю. Любовь – это вообще отдельный разговор. Скорее потому, что я больше не верю.

Женщине гораздо сложнее второй раз поверить мужику.

Особенно тому, который однажды уже решил, что лучше он сам всё знает, как будет «правильно».

Гордей может сколько угодно говорить, что понимает свою вину.

Но у него есть роскошь разъехаться по разным адресам. Разделить: здесь у меня «бывшая и сын», здесь «Ника и её история», здесь «Света и дом».

У меня роскоши выбора нет. Есть Лев и я. Всё.

Дети расходятся на тихий час. Шорох одеял, шепотки, кто-то просит попить.

Я сижу на краю кровати у самого неспокойного мальчика, глажу по голове, а сама думаю о том, что Гордей, конечно, не самый худший вариант.

От Лёвы, по крайней мере, обещает не отвернуться.

Только всё это – не отменяет того, что он очень вовремя устроил себе ещё один тыл. И этот факт мне покоя не дает.

Я подхожу к окну. За стеклом двор и серый день.

Мужчина уходит и у него всегда есть шанс построить ещё одну жизнь. Женщина уходит и тащит за собой всё, что есть. Детей, болезни, кредиты, свои страхи.

И общество каждый раз кивает: ему – «ну что, нашёл себе помоложе – красавчик»,

ей – «сама виновата, надо было лучше выбирать».

Я вздыхаю, упираясь лбом в холодное стекло.

Женщина всегда платит дороже.

Сердцем, телом, ночами без сна, репутацией, чужими взглядами.

И когда мужчина говорит: «мы будем воспитывать его вместе», у него за спиной всё равно есть куда вернуться, где выдохнуть. Удобно.

Вечером мы идём с сыном домой.

Лёва скачет, как кузнечик, то забегая вперёд, то возвращаясь ко мне, хватая за руку.

По пути заходим в магазин. Я беру самое необходимое: макароны, хлеб, дешёвую сметану, сосиски «по акции». Молоко. Останавливаюсь у витрины с фруктами.

Мандарины. Яблоки. Виноград в пластиковой коробке.

Было бы здорово взять пакет мандаринов. Просто так. Потому что зима, потому что Новый год скоро, потому что ребёнок радуется этим мелочам, как чуду.

Смотрю на ценник.

И на свой кошелёк, где после оплаты сада и коммуналки остался очень скромный хвостик.

– Ладно, – шепчу себе. – После зарплаты.

У кассы считаю в голове вместе с кассой. Так устала от этого...

На улице уже темнеет. Снег под ногами серый, кашей. Ветер лезет под пуховик. У подъезда шаг сам по себе сбивается.

Прислонившись к знакомой машине, стоит Гордей. Куртка застёгнута под самое горло, воротник поднят, руки в карманах. Плечи чуть поджаты от холода, на ресницах снег. Щурится недовольно, взгляд цепкий, как у проверяющего.

– О! – Лёва тут же машет. – Дядя Гордей!

Гордей отрывается от машины, делает пару шагов нам навстречу. Взгляд скользит по мне, по пакету в моей руке.

– Тяжело? – спрашивает. Даже не дожидаясь ответа, просто забирает пакет из моей руки. – Дай сюда.

Я рефлекторно цепляюсь пальцами за ручки.

– Я сама, – выдыхаю по старой привычке.

Он переводит на меня короткий, жёсткий взгляд.

– До дома донесла. Молодец. Дальше понесу я, – бросает без права на возражения.

Пакет у меня из рук быстро исчезает.

Сдерживаюсь, чтобы не ляпнуть что-нибудь едкое. Что-то вроде: «Не поздно ли спохватился?» Или: «Руки не отвалятся, не переживай».

Проглатываю. Не хочу при сыне отношения выяснять.

– Привет, боец, – кладёт руку на Лёвкино плечо. – Как день?

– Нормально! – загорается Лев. – Мы кашу ели, и я спал!

Гордей довольно хмыкает и смотрит на него с непривычной мягкостью во взгляде.

Поднимаемся все вместе. Лифт, как всегда, не работает, поэтому на третий этаж пешком. В этот момнт я даже благодарна Гордею, что он забрал этот пакет у меня...

Лёва бежит вперёд, тараторит про воспитателя, которая ругала его за разлитый суп.

Но стоит только открыть квартиру, как бывший ставит пакет на пол и моментально исчезает. Даже не дожидаясь моих возражений.

Смотрю ему вслед в недоумении.

– Мам, а он снова придёт? – сынок смотрит с надеждой.

– Не знаю, – честно отвечаю. – Возможно.

Пока мы с Лёвой раздевамся и моем руки, Гордей возвращается.

Только теперь он не просто заходит. Теперь он вваливается, как курьер в новогодний сезон.

В руках огромные пакеты из гипермаркета. На плече ещё один. Из-под мышки вываливается какой-то детский пакет с мультипликационными мордами.

– Привет ещё раз, – спокойно сообщает. – Освобождай пространство.

Лёва из коридора визжит так, будто в комнату вошёл Дед Мороз лично.

– Ого! Это всё нам?! – подпрыгивает он, пытаясь заглянуть в пакеты. – Мам, смотри! Мультики на пакете! Там точно что-то классное!

Я лишь хлопаю беспомощно глазами.

На коврике нарастающая гора пакетов. Мелькают логотипы магазина одежды, детского, спортивного, супермаркета.

– Ты что… – выдавливаю. – Ограбил склад?

– Почти, – хмыкает Гордей. – Гипермаркет.

Он методично перетаскивает пакеты в комнату. Из одного выглядывает рукав яркого детского комбезона. Из другого коробка с машинкой на радиоуправлении.

Где-то звякают стеклянные банки. Я узнаю по цвету крышек соки, хорошие макароны, мясо в вакууме, сыр, который я уже забыла, как пахнет.

Лёва носится вокруг пакетов кругами, как щенок вокруг миски.

– Это мне? Это нам? А можно открыть? А вот это что? А можно руками потрогать?!

– Стоп, – Гордей поднимает ладонь. – Угомонись немного. Всё ваше и всё можно.

И тут он достаёт длинный чехол. Тёмный, тяжёлый. Кладёт аккуратно на диван.

Вот это уже точно не детское.

– Это… что? – спрашиваю осторожно.

– Это то, в чём ты перестанешь морозить свою задницу, – спокойно отвечает Гордей.

Злость, которая весь день сидела где-то в подложечке тихим угольком, вдруг вспыхивает.

Шуба.

Конечно. Классика жанра.