Глава 17
— Немногое. Но суть ясна. Семь лет назад, — отрывисто говорит Багратов. — Он пришёл к вам домой. Брат лежал в больнице с воспалением лёгких. Родителей не было дома. Очередная богемная тусовка. Он зашёл не к тебе, но решил остаться. Он всегда тебе нравился. Со сцены. И тебе хотелось ему понравиться. Он предложил выпить. Ты решила, что ничего плохого не произойдёт. Но потом испугалась. Твой протест ни к чему не привёл. Он не остановился. Взял желаемое.
Резкие слова Багратова падают в пустоту. Именно так я себя чувствую. Перед глазами встают события семилетней давности. Тело скручивает леденящим ощущением. Паника скручивается внутри ядовитым клубком и силится вырваться наружу. Но получается лишь приглушённо всхлипывать. Мой рот зажат крепкой ладонью. И его горячий влажный шёпот: «Давай, красавица! Подмахни мне… Ну! Ты же хотела! Я видел, как ты крутила своей задницей передо мной!»
Мои глаза начинает жечь слезами. Их очень много. Предметы расплываются из-за пелены солёной влаги. Медленно-медленно Багратов поднимает руку и проводит ладонью по щеке, вытирая большим пальцем слёзы. Простым жестом он отбирает последние частички кислорода. Потом отходит, давая возможность дышать свободнее и легче.
Я медленно опускаюсь по стене. Нет сил держаться. Обхватив колени руками, упираюсь подбородком в руки, сложенные одна поверх другой. Собственный голос кажется ломким, как шелест осенних листьев:
— Как ты узнал? Я сболтнула лишнее, выпив шампанского?
— Нет. Ты молчала. Не сказала ни слова. Но я не кретин. Твоё поведение было красноречивее всяких слов…
— Тогда как ты узнал? Такие подробности нельзя просто угадать?
Багратов отходит обратно к двери.
— Я просил быть со мной откровенным. Это как раз тот случай, о котором я предпочёл бы знать, чтобы исключить этого человека из своего окружения даже на уровне случайной встречи на светском рауте… Как я узнал о случившемся? Всё просто. Тебе бы не поверили родители, и ты решила пойти в полицию, написать заявление. Но рассказав всё в общих чертах, узнала, что нужно пойти дальше. Показать всё и рассказать подробно. Что, куда, как, сколько раз… И повторять это не единожды. Снова и снова. Следователям. Персоналу. Отвечать на вопросы крутых адвокатов Никольского в суде, которые цеплялись бы за малейшие нестыковки в твоём рассказе. Тогда ты испугалась и просто забрала своё заявление. Дело заводить не стали. Но запись осталась. Вернее, она была. До недавнего времени. Сейчас её нет. Я не хочу, чтобы полоскали грязь.
Сглатываю ком в горле. Это не терапия, а Багратова нельзя назвать психологом. Но мне становится легче. Словно болезненный нарыв прорвало, и он становится меньше и меньше с каждой минутой.
— Потом он сделал моим родителям подарок. Он был на короткой ноге с режиссёром, маму утвердили на главную роль. Отца — на роль, о которой он мечтал. Он сказал, что я — хорошая девочка. Потому что промолчала. С тех пор я невзлюбила театр и больше ни разу не была там. Хотя раньше не пропускала ни одно из представлений, в которых участвовали родители…
— Это в прошлом. Я видел твои фото с того времени. Ты была яркой и красивой девушкой. Но потом резко изменила себя и решила стать невидимкой.
Я киваю. Багратов прав. Мне было страшно и больно. Я решила, что быть красивой — опасно. Больше всего на свете боялась, что это однажды повторится. Поэтому выбрала самый безопасный вариант для поступления в университет — филологический факультет и после — работу в крошечной, пыльной библиотеке.
— Эд не знал. Я ему не говорила. Но однажды он порезал все шины у автомобиля Никольского и расцарапал бока, — слабо улыбаюсь я.
— Мелкая месть. Не впечатляющая…
— Возможно. Зачем ты это сделал?
— Сделал что, Эрика? Я не ответственен за болванов, не соблюдающих скоростной режим, — упрямо стоит на своём Багратов. — Но я рад, что он сдох. А теперь… тебе лучше привести себя в порядок и лечь отдыхать. Завтра тебе предстоит перемерить несколько десятков свадебных платьев.
— Что? Уже?! Но…
— Никаких но. Ты выглядишь отлично. Чем быстрее я дам всем понять, что ты — моя, тем меньше станет проблем! — Багратов отталкивается от косяка широким плечом. — Не жди меня. Я вернусь очень поздно.
— Ты уезжаешь?
Мой взгляд сам устремляется в сторону окна, за которым солнце неуклонно клонится к горизонту. Даже детское время ещё не окончилось, а Багратов — давно не мальчик.
— Да. Иногда Мадина орёт так, словно я её насилую, — открыто усмехается Багратов. — Тебе будет спокойнее спать без посторонних звуков. Или… хочешь предложить мне что-то взамен?