Глава 15

Грейсон узнал о приезде гостей от Харриса, когда спускался к завтраку. Дворецкий встретил его на лестнице с непроницаемым лицом, но в голосе чувствовалось напряжение — лёгкое, едва уловимое, как трещина на идеально гладкой поверхности.

— Ваша светлость, леди Маргарет Блэквуд и мисс Летиция Грейвз прибыли час назад. Герцогиня принимает их в малой гостиной.

Грейсон остановился на середине лестницы, положив руку на полированные перила. Мачеха Аурелии и её сводная сестра. Они здесь, в его доме, без приглашения.

— Герцогиня уже распорядилась насчёт комнат? — спросил он.

— Так точно, ваша светлость. Леди Маргарет определили в голубую спальню, мисс Летицию в розовую, с видом на сад.

Грейсон кивнул и продолжил спуск. Жена опередила его, это было правильно. Ей, как хозяйке дома, и полагалось заботиться о гостях, даже если эти гости явились без предупреждения.

— Они что-то объяснили? — спросил он, проходя в холл.

— Беспокоились о здоровье герцогини, — ответил Харрис, и в его тоне послышалась лёгкая нотка сомнения. — Пожелали остаться на несколько дней.

Грейсон усмехнулся про себя. Беспокоились. Конечно.Совпадение ли это? Он не верил в совпадения.

Он прошёл по коридору, мимо портретов предков, мимо высоких окон, за которыми серело осеннее утро, и остановился перед дверью малой гостиной. Из-за закрытой двери доносились голоса. Женские, приглушённые, но различимые. Один голос он узнал сразу. Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. Голос Аурелии. Два других были не очень знакомы. Один скрипучий, с металлическими нотками, другой молодой, звонкий, но с неприятными визгливыми интонациями.

Он толкнул дверь и вошёл.

В комнате, обитой бледно-золотистым шёлком, стояла тишина. Аурелия сидела в кресле у окна, держа на коленях чашку с чаем, который она, судя по всему, не пила. Чай давно остыл, и на поверхности образовалась тонкая плёнка. Её лицо было спокойным, почти безмятежным, но Грейсон заметил, как напряжены её плечи, как побелели пальцы, сжимавшие фарфоровую ручку. Она смотрела на своих гостей с вежливым вниманием, но в её взгляде не было ни тепла, ни радости.

Напротив неё, на диване, обитом тёмно-зелёным бархатом, расположились две дамы. Старшая, леди Маргарет Блэквуд, оказалась высокой женщиной лет пятидесяти, с острыми, как лезвие, чертами лица. Её седые волосы были уложены в сложную причёску, которая, должно быть, стоила её горничной не менее часа работы. Платье из тёмно-синего шёлка было дорогим, но не новым. Грейсон заметил следы переделки на рукавах, чуть заметную потёртость на локтях. Семья Блэквуд, как он знал из донесений Уилсона, давно испытывала финансовые трудности.

Младшая, мисс Летиция Грейвз, сидела рядом с матерью, сложив руки на коленях. Она была красива той кукольной красотой, которая привлекает внимание на балах, но быстро надоедает. Белокурые волосы, голубые глаза, пухлые губы, сложенные в капризную гримасу. На ней было платье из бледно-розового муслина, слишком лёгкое для осенней погоды, слишком нарядное для утреннего визита. Она явно хотела произвести впечатление.

Когда Грейсон вошёл, Летиция подняла голову и улыбнулась ему «, такой улыбкой, которая не касалась глаз. Улыбка хищницы, которая оценивает добычу.

— Ваша светлость, — произнесла леди Маргарет, поднимаясь с дивана. Её движения были медленными, выверенными, словно она участвовала в театральной постановке. — Как мы рады вас видеть. Простите, что не предупредили о визите, но мы так волновались о нашей дорогой Аурелии…

Она говорила слишком сладко, слишком театрально, и каждое слово падало в тишину комнаты, как камень в воду.

— Леди Маргарет, — ответил Грейсон, кланяясь ровно настолько, насколько требовали приличия. Его поклон был холодным, формальным, без намёка на радушие. — Мисс Грейвз. Добро пожаловать.

Он перевёл взгляд на Аурелию. Её лицо оставалось спокойным, слишком спокойным для женщины, которую внезапно навестили нелюбимые родственницы. Только пальцы, сжимавшие ручку чашки, чуть дрожали.

Он подошёл к ней, положил руку на спинку её кресла, собственнический, защитный. Она взглянула на него, и в её глазах он прочитал благодарность.

— Харрис, должно быть, уже показал вам комнаты, — сказал он, обращаясь к гостьям.

— О да, ваша светлость, — ответила леди Маргарет. — Ваша жена была так любезна, что распорядилась обо всём. Мы чувствуем себя почти как дома.

— Насколько долго вы планируете оставаться? — спросил он прямо.

Леди Маргарет переглянулась с дочерью. Между ними пробежал безмолвный разговор, быстрый, едва уловимый. Грейсон заметил, как Летиция чуть кивнула, и мать продолжила:

— Неделю-другую, если позволите. Мы так давно не видели Аурелию. Хотим побыть с ней, узнать, как она живёт, чем дышит.

— Разумеется, — сказал Грейсон, и его голос прозвучал ровно, хотя внутри поднималась волна раздражения. — Чувствуйте себя как дома.

Он вышел, но на пороге задержался и сделал едва заметный знак Аурелии. И она поняла его. Она поднялась и последовала за ним, извинившись перед гостьями каким-то общим словом.

В коридоре, когда дверь закрылась, приглушив голоса оставшихся в гостиной женщин, Грейсон повернулся к жене. Она стояла близко. Так близко, что он чувствовал запах её духов, жасмин и бергамот, смешанный с тонким ароматом лаванды от платья.

— Они приехали не просто так, — тихо сказала она, и в её голосе впервые за этот день прорвалось напряжение. — Летиция проболталась своей горничной, что останется здесь столько, сколько понадобится, «пока не узнает правду». Молли слышала своими ушами.

— Какую правду? — спросил он.

— Не знаю. Но Молли слышала это собственными ушами.

Грейсон посмотрел на дверь гостиной. За ней раздавались приглушённые голоса. Мать и дочь о чём-то перешёптывались. Он не мог разобрать слов, но тон был оживлённый, почти возбуждённый. Леди Маргарет что-то быстро говорила, а Летиция время от времени вставляла короткие реплики.

— Я приставлю к ним слуг, которые будут докладывать мне об их разговорах, — сказал он, понижая голос до шёпота. — Харрис найдёт надёжных людей. И вы будьте осторожны. Не оставайтесь с ними наедине.

Аурелия кивнула, и он заметил, как благодарно блеснули её глаза.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что верите мне.

— Я ещё не решил, чему верить, — ответил он, и это была правда. Сомнения всё ещё грызли его, въедались в сознание, как ржавчина в железо. — Но я точно не верю им.

Она чуть улыбнулась. Той редкой улыбкой, которая появлялась на её лице только тогда, когда она забывала о своих страхах. Улыбкой, которая делала её почти прекрасной.

— Этого достаточно, — сказала она. — Для начала достаточно.

Она вернулась в гостиную, а Грейсон поднялся к себе, чтобы переодеться к завтраку.

******

День тянулся медленно, как патока в холодную погоду. Грейсон заперся в кабинете, делая вид, что работает с бумагами. Перед ним лежали отчёты по имению, письма от поверенного, старые счета, но мысли его были далеко. Там в гостиной, где его жена сидела рядом с двумя женщинами, которые, возможно, желали ей зла.

Он думал о донесениях Уилсона. О долгах Эдмунда, о таинственной тысяче гиней, поступившей на счёт брата перед свадьбой. О том, что леди Маргарет и её дочь навещали Фэрбенкса незадолго до церемонии. Тогда он не придал этому значения, мало ли зачем дамы приходят к художнику. Теперь это казалось зловещим намёком.

Ближе к обеду он вышел из кабинета и спустился в столовую. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени ложились на паркетный пол, на белоснежную скатерть, на хрустальные бокалы, расставленные слугами.

Женщины уже сидели за столом. Леди Маргарет заняла место во главе. Жест, который Грейсон счёл несколько наглым для гостьи. Летиция сидела рядом с матерью, сложив руки на коленях и время от времени бросая быстрые взгляды в сторону двери, где должен был появиться хозяин дома. Аурелия напротив, лицом к окну. Свет заходящего солнца падал на её волосы, делая их золотистыми, и Грейсон на мгновение замер, поражённый этой картиной.

Он занял своё место рядом с женой. Когда его рука случайно коснулась её локтя, она чуть вздрогнула, и он почувствовал, как напряглись её мышцы под тканью платья.

— Вы нервничаете, — тихо сказал он, наклоняясь к ней так, чтобы остальные не слышали.

— Я не люблю ложь, — так же тихо ответила она, не поворачивая головы. — А эти женщины лгут с первого слова.

Обед прошёл в натянутых разговорах. О погоде, которая стояла холодная и дождливая, о лондонских новостях, которые леди Маргарет пересказывала с подробностями, явно рассчитывая произвести впечатление. Она упомянула, что недавно видела лорда Эдмунда в театре — « Он такой приятный молодой человек, ваша светлость, почему вы не пригласили его погостить?»-и Грейсон едва сдержался, чтобы не ответить резко.

— Мой брат в Лондоне по делам, — сухо ответил он. — Он приедет, когда сможет.

Летиция, до этого молчавшая, вдруг оживилась.

— А говорят, он уехал во Францию, — сказала она, стрельнув глазами в сторону Аурелии. — Вслед за тем художником, который писал ваш портрет.

Грейсон почувствовал, как Аурелия замерла рядом с ним. Её пальцы, лежавшие на скатерти, сжались в кулак, но лицо осталось спокойным.

— Откуда вам это известно, мисс Грейвз? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безразлично.

Летиция пожала плечами. Изящно и так по-кукольному.

— В Лондоне все об этом говорят, — сказала она. — Лорд Эдмунд и тот художник, кажется, были в приятельских отношениях. Может быть, они вместе отправились искать вдохновения в Париже.

— Летиция, — одёрнула её мать, — оставь эти сплетни. Герцога не интересуют пересуды.

— Отчего же? — вмешалась Аурелия, и её голос прозвучал ровно, но Грейсон уловил в нём стальные нотки. — Мне кажется, его светлости очень интересно, где находится его брат и с кем он путешествует.

На мгновение за столом повисла тишина. Летиция опустила глаза, леди Маргарет взялась за бокал с вином, делая вид, что не заметила колкости.

Затем мачеха сменила тему, заговорив о здоровье сэра Ричарда Блэквуда. Она сообщила, что отец Аурелии тяжело болен, что он почти не встаёт с постели, что каждое утро просит привести к нему дочь. Рассказывала она это с такими трагическими интонациями, что Грейсону захотелось проверить, не натёрла ли она луком платок, который прижимала к глазам.

— Он так скучает, — всхлипнула леди Маргарет. — Каждый день спрашивает о тебе, Аурелия. Каждый день.

— Я приеду, когда смогу, — ответила Аурелия тем же ровным тоном.

— Когда? — вмешалась Летиция, и в её голосе прозвучала неприкрытая насмешка. — Через год? Твой отец может не дожить, Аурелия.

— Летиция, — произнёс Грейсон, и его голос заставил ту умолкнуть. — Сейчас не время для таких разговоров.

Девушка опустила глаза, но в уголках её губ он заметил довольную улыбку. Она добилась своего. Она заставила Аурелию почувствовать вину, заставила Грейсона обратить на неё внимание.

Обед закончился в тяжёлом молчании. Слуги убрали посуду, и дамы удалились в гостиную, оставив Грейсона одного в столовой. Он подошёл к окну, посмотрел в темнеющий сад. Ветви деревьев качались на ветру, и последние листья срывались с них, кружась в холодном воздухе.

Он думал о том, что сказала Летиция. Об Эдмунде и Фэрбенксе, об их возможном путешествии во Францию. Если это правда, то брат не просто скрывается, он бежит. От правды, от улик, от разоблачения.

Но если он бежит, значит, есть чего бояться.

*****

Через час, когда гости поднялись к себе, Грейсон сидел у камина в своём кабинете. Огонь весело потрескивал, отбрасывая блики на полированную поверхность стола, на корешки книг в дубовых шкафах, на тяжёлые портьеры на окнах. В руке он держал бокал с портвейном, но не пил, только смотрел на тёмно-рубиновую жидкость, отражавшую пламя свечей.

В дверь тихо постучали.

— Войдите, — сказал он, не поворачивая головы.

Дверь открылась, и в кабинет вошла Аурелия. На ней было тёмно-голубое домашнее платье из мягкой шерсти. Волосы были распущены и струились по плечам, как золотистый водопад. Она выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, губы были бледными, но в её взгляде горел тот самый огонь, который он полюбил (или начинал любить).

— Вы не спите, — заметила она, подходя к камину.

— Мне не спится, — ответил он, наконец отставляя бокал на столик. — Слишком много мыслей.

— У меня тоже много мыслей, — сказала она, садясь в кресло напротив. — Я всё думаю о том, что сказала Летиция. Об отце. Может быть, он действительно болен. Может быть, я должна навестить его.

Грейсон повернулся к ней, положив руку на подлокотник кресла.

— Навестим, — сказал он. — Вместе.

Она подняла на него взгляд. В её глазах отражался огонь камина, делая их почти золотыми.

— Вы не обязаны ехать со мной, — сказала она. — Это моя семья. Мои проблемы.

— Вы моя жена, — ответил он, и в голосе его прозвучала твёрдость, не терпящая возражений. — Я уже говорил это сегодня. И я не привык бросать то, что принадлежит мне.

— Я не вещь, ваша светлость, — сказала она, и в её голосе послышалась знакомая насмешка.

— Знаю, — ответил он, и его голос смягчился. — Вы самая упрямая женщина, которую я встречал. И самая смелая.

Она усмехнулась. Грустно, без прежнего вызова.

— Смелая? — переспросила она. — Я боюсь каждую минуту. Боюсь, что не найду правду. Боюсь, что вы никогда не поверите мне. Боюсь, что эти женщины…

Она замолчала, сжав губы, и Грейсон увидел, как дрожит её подбородок.

— Что эти женщины? — спросил он мягко.

— Боюсь, что они знают обо мне что-то такое, что разрушит всё, что мы пытаемся построить, — выдохнула она. — Боюсь, что они расскажут вам это, и вы снова отвернётесь от меня.

Грейсон встал, подошёл к её креслу и опустился на корточки рядом. Его лицо оказалось вровень с её, и он видел каждую тень под её глазами, каждую ресницу, каждую капельку влаги, выступившую на её щеках.

— Мы пытаемся построить что-то? — спросил он тихо.

Она отвела взгляд, но он взял её за подбородок. Осторожно, почти невесомо,и повернул к себе. Её кожа была прохладной и гладкой под его пальцами.

— Аурелия, сказал он. — Я не знаю, могу ли я верить вам. Я не знаю, что произошло в ту ночь. Но я знаю одно: с того момента, как вы появились в этом доме, я не могу думать ни о чём другом, кроме вас.

— Грейсон…-начала она, но он не дал ей договорить.

— Не перебивайте, — попросил он. — Я должен сказать это. Я должен сказать, что вы сводите меня с ума. Что я хочу быть рядом с вами, даже когда злюсь на вас. Что я боюсь потерять вас, хотя никогда по-настоящему не имел.

Она молчала. Её глаза блестели, и он не знал, были ли это слёзы или отблески камина.

— Я не та Аурелия, — сказала она наконец. — Та умерла в ту ночь. Я другая.

— Какая? — спросил он, не отпуская её подбородка.

— Та, которая не сдаётся, — ответила она. — Та, которая будет драться за правду. И за вас, если понадобится.

Он смотрел на её губы. Бледные, чуть приоткрытые, с лёгкой дрожью. Он думал о том, что она сказала: «драться за вас». За него. За человека, который бросил её в день свадьбы, который ненавидел её все эти недели, который всё ещё сомневался в её невиновности.

Он наклонился.

Поцелуй был мягким, почти невесомым. Как первый снег, который касается земли и тает, не успев упасть. Грейсон чувствовал тепло её губ, их лёгкое сопротивление, а потом, как она расслабилась, как её рука легла ему на плечо, как пальцы вцепились в ткань его сюртука.

Поцелуй был коротким. Не страстным, не требовательным. Он был скорее вопросом, чем ответом. Грейсон отстранился, заглядывая ей в глаза. В них не было страха, только удивление и, кажется, надежда.

— Зачем вы это сделали? — прошептала она, и её дыхание коснулось его губ.

— Потому что хотел, — ответил он так же тихо. — Впервые за долгое время я сделал то, что хотел, а не то, что должен.

Она коснулась пальцами своих губ, провела по ним, как будто проверяя, не приснилось ли ей. Этот жест был таким трогательным, таким наивным, что Грейсон едва удержался, чтобы не поцеловать её снова.

— Я не думала, что вы способны на нежность, — сказала она.

— Я и сам не думал, — признался он.

Он помог ей встать, и они оказались так близко, что он чувствовал тепло её тела через ткань платья. Он не убрал руку с её талии, и она не отстранилась.

— Вам нужно отдохнуть, — сказал он, хотя меньше всего на свете хотел, чтобы она уходила. — Завтра будет долгий день.

— Завтра мы поговорим с моей мачехой, — сказала она. — Я хочу знать, зачем они приехали. Хочу знать, что им нужно.

— Хорошо, — согласился он. — Но не одна. Я буду рядом.

Она кивнула и направилась к двери. На пороге обернулась, и в этом жесте было что-то детское, беззащитное, что кольнуло его прямо в сердце.

— Грейсон?

— Да?

— Спасибо, — сказала она. — За то, что поцеловали меня. Я боялась, что никогда этого не случится.

Она вышла, закрыв за собой дверь.

Грейсон остался один, стоя посреди кабинета, и смотрел на закрытую дверь. Его губы хранили тепло её губ, и это чувство было таким новым, таким пугающим и таким желанным, что он не знал, что с ним делать.

Он подошёл к окну. В саду было темно, только луна освещала голые ветви деревьев, и в этом свете всё казалось призрачным, нереальным, как сон, который вот-вот рассеется.

«Ты влип, Грейсон», — сказал он себе. — «Ты влип по-настоящему».

Но, как ни странно, он не хотел искать выход.