Глава 69

Глава 69

Яромир!..

Но, видимо, пережитое напряжение взяло своё, и сознание моё отключилось, отправив меня в темноту.

Пришла я в себя в тёмной маленькой комнатушке. Свет еле пробивался сквозь крохотное оконце, но пахло приятно — полынью и свежевыструганными досками. За стенкой кто-то возился: слышались то ли шуршание, то ли помешивание. Вскоре потянуло сладковатым ароматом пшённой каши, и у меня тут же заурчало в животе.

Где я? Почему здесь?

У меня было впечатление, что память моя стала дырявая, последнее что я помнила, это…

И как только я подумала, то на меня мощным водопадом вылились воспоминания. Но всё казалось нереальным:

Медведь, болото, изнуряющие шаги по трясине… И тут меня будто молнией ударило: Яромир. Заросший, в бороде седина, но глаза — это точно был он. Я бы его глаза ни с кем не перепутала.

Или мне показалось?

Я опустила ноги. Осмотрела себя. Платье на мне было сухое, но не моё. Чужое, широкое и грубой тёмной ткани. Кто-то меня переодел. Значит, не привиделось. Значит, я и вправду провалилась в болото.

Ступни у меня были босые и я сразу ощутила холод, пол был холодный. Встала с лавки, на которой лежала. Спину немного ломило. Пошла к выходу из комнатушки, он был завешен серой тряпкой. Меня пошатывало, я взялась за стенку и выглянула из комнаты.

Там была небольшая кухня. Окно в ней было побольше, поэтому света тоже было больше. Там стояла небольшая печка, и именно оттуда шёл потрясающий аромат каши, — но никого не было. Вдруг тряпка, висевшая в дверном проёме напротив, отодвинулась, и вошла она.

Если бы Ольгерда дожила до ста лет, она бы, наверное, так и выглядела. Худая, высокая, настолько высокая, что она даже входила, наклонившись. Лицо у неё было в морщинах, но глаза были не стариковские. У стариков глаза обычно блёклые, слезятся, и выглядят мутно от плохого зрения. А здесь — глаза старухи были пронзительной синевы, и видела она, судя по всему, прекрасно.

Её взгляд остановился на мне.

— Ошнулась?, — низким, тоже совсем не стариковским, грудным голосом произнесла она, — ись будешь?

— Да. Спасибо, я очень голодна, — сказала я, надеясь, что всё верно поняла.

— Седай. — Говорила она с каким-то говорком, чуть коверкая привычные мне слова.

Я села. Старуха тут же глянула на мои босые ноги, полезла в карман — большой, нашитый на тёмное платье, — достала вязаные из серой шерсти гетры и протянула мне.

— На, надэнь.

— Спасибо большое, — сказала я. Ногам сразу стало гораздо приятнее.

А старуха ещё и сняла с плеч платок — из такой же серой шерсти, он ещё хранил её тепло — и отдала мне. Я не стала отказываться, завернулась в него и почувствовала себя почти счастливой.

Несмотря на возраст — а лет ей было, видимо, немало, — выглядела она крепкой. Ловкими движениями вытащила ухватом горшок из печи, поставила на стол и даже выделила мне тарелку. Каша была горячая, но не солёная и не сладкая. Я ничего не сказала, но старуха, взглянув на моё лицо, вдруг выставила небольшой горшочек. Заглянув в него, я обнаружила мёд. С мёдом каша стала куда вкуснее. Я съела две тарелки.

Старуха смотрела и что-то бормотала про себя.

— Ишь, баггатыра носишь, ровно мамка, — сказала она.

Если честно, я бы и третью тарелку съела, но решила, что это уже будет многовато.

— Зашем прышла? — спросила старуха, когда я доела и сполоснула тарелку в тазу, а потом села с кружкой горячего взвара, который она мне подала.

— За мужем.

— Нету у меня твоего мужа.

— А кто меня тогда из болота вытащил?

— Зашем он тэбе? — спросила старуха.

— Он отец моего ребёнка.

— И без него вырастышь. Зашем он тэбе?

— Я люблю его.

Старуха расхохоталась, раскрыв рот и обнажив остатки зубов.

Старуха раздражала меня своими вопросами. Я всё никак не могла понять, чего она добивается. И вдруг поняла, что она надо мной издевается. И решила взять разговор под контроль.

— А зачем он тебе?

На лице старухи появилась почти нормальная улыбка.

—Здэсь твой муж. Еели это, конэшно, он.

— А почему ты сомневаешься? — спросила я.

— Сама увидышь.

И старуха кивнула на тряпку, прикрывавшую вход.

Через три удара сердца тряпка отодвинулась, и, низко нагнувшись, чтобы не удариться головой о низкую притолоку, в кухню вошёл Яромир. Всё же это был он. Лицо его было серьёзным, нахмурившись, он смотрел на меня.

— Яромир! — крикнула я. Теперь я уже не сомневалась, что это он.

Он посмотрел на старуху, потом на меня — и вдруг, страшно вытянув шею, словно хотел что-то сказать, но не мог, замычал. Не своим, чужим голосом: «М-м-м-м…»

У меня даже сердце сжалось. Я посмотрела на старуху.

— Я нашла его на болоте, царь леса мне показал. Он почти перешагнул грань. Сильно его по голове ударили.

— Кадоти, — сказала бабка, и добавила ещё что-то, что я не поняла, но похоже, что Яромир понял.

Он откликнулся на это странное прозвище — Кадоти, повернулся спиной и сел на грубо сколоченный табурет.

Старуха встала, и откинула его слегка отросшие волосы. Под ними виднелся толстый, некрасивый белый шрам, на котором волосы уже не росли.

— Видышь, тут у него была дыра. Я его вылешила. Сначала хотела бросить, но пришлось забрать.

— Почему ты называешь его Кадоти?

— Ничей, — ответила старуха.

Она вдруг прищурилась и, взглянув на меня, спросила:

— Заберёшь?

А я вдруг представила, как привожу вот такого Яромира, надеваю на него княжеские одежды, а он смотрит на всех и никого не узнаёт, а потом начинает мычать. И мне вдруг стало ясно, что вот такой — в этой старой потрёпанной одежде с чужого плеча, обросший, небритый и не мой — здесь он на своём месте. Здесь, но не там.

Старуха молчала, будто понимала, о чём я думаю.

Яромир сидел, где его усадили, даже не шевелясь.

— Он всегда такой?

— Почти.

И я ухватилась за это «почти». Рожать мне ещё не скоро, княжество под присмотром. Коста и бояре справятся. В Приладожье Ругенвальд.

Посмотрела на мужа. Внутренний голос вдруг прорезался: «А если он навсегда такой останется?» На душе вдруг стало тошно. Не заметила, что сильно сжала кулаки, и только боль от впившихся в кожу ногтей, немного отрезвила.

«Значит заберу каков есть».

— Можно я здесь останусь? Дом у тебя маленький, но я много места не займу.

Старуха хмыкнула.

— Оставайся, коли так. Только у меня без дела не сидят, будешь по хозяйству пособлять да убираться.

— Хорошо, — кивнула я, подумав о том, что с княжеством справлялась, неужели со старухиным хозяйством не управлюсь.

Мысль про княжество ощутилась уколом возле сердца: всё будет с княжеством хорошо, пока я тут Яромира спасать буду.

Так я и осталась жить на болотах.

В первую же ночь, я поняла, что означало это её «почти». Ночью Яромир кричал во сне.

Словами.