Глава 10

Как ни мало мне сейчас хотелось каких-то праздников, а пришлось подчиниться традициям оудов. Почти полдня мы потратили на то, чтобы просто отмыться от пыли и пота, выстирать одежду и найти для себя новую: потому что своей подходящей не было. Мы похожи были на голодранцев, которые вынуждены побираться. Но на удивление оуды встречали нас улыбками и лёгким любопытством – и старались помочь всем необходимым. Мы с Дине и Эдит пытались напроситься подсобить по хозяйству Асанне, но та отмахивалась. У неё, оказывается, была и служанка, которая накануне просто ушла домой вечером, закончив работу.

Наконец я снова почувствовала себя человеком, промыв и высушив волосы, расчесав их тщательно, не желая просто взять нож и отсечь к чёртовой матери всю эту ненужную копну, которая – я побаивалась – могла в любой день завшиветь. Асанна подарила мне платье к празднику, сказав, что ей оно всё равно немного велико. Так, осматриваясь в необычной для нас деревне, мы дождались и вечера. Помогли накрыть столы на небольшой по городским меркам площади: сюда принесли скамьи, кажется, из каждого дома.

Людей было очень много: весь день кто-то приезжал, повсюду кое-как пристроенные, чтобы не мешали ходить, стояли повозки. Мужчины и женщины сновали кругом, посматривая на чужаков с интересом и постоянно, кажется, нас обсуждая.

Когда грянул праздник, я вдруг потеряла из виду Хилберта. Вот он стоял и говорил с одним из местных мужчин, что-то выспрашивая, а в следующий миг просто исчез. И это невольно заставило меня постоянно шарить кругом глазами, выискивая его. Он и без того не сказал мне за день ни слова, ночевал вообще непонятно где. Ушёл теперь – и сделал тем лишь хуже.

После череды мало понятных мне ритуалов, большинство которых были связаны с огнём, наступило время принесения жертв. Старейшины зарезали пару молодых бычков, которых освятили особым образом накануне, оставили кровь их стекать в чашу, чтобы окропить каждый дом. А затем люди вереницей потянулись к двум огромным кострам, что были разведены чуть дальше того места, где лежали туши быков. Они парами и по одному проходили между ними, поднимая глаза к небу и опуская к земле, словно просили благословения у двух богов сразу. Прошли через огонь и Дине с Алдриком: о предназначении йонкери Лоссер решил пока ей не говорить, а потому никакие большие тревоги не трогали сейчас её. Прошла и Эдит, уже чуть окрепшая со вчерашнего дня. А я всё озиралась кругом в надежде увидеть наконец Хилберта, но он как будто спрятался от меня нарочно. И так хотелось посмотреть в его глаза и сказать что-то. Не важно что.

После окончания ритуалов началось широкое застолье. Вокруг вмиг стало так шумно, что порой в голове оставался только этот нескончаемый гвалт: смех, музыка, топот танцующих. Я сидела за столом и только успевала нехотя улыбаться случайным незнакомым людям. То и дело натыкалась на лица спутников: Стражи уже порядочно надрались. Дине разговаривала с местной женщиной – уж неизвестно о чём, а Алдрик громко спорил с Наудом – они тоже были пьяны едва не в стельку. Наверное, это казалось беспечным: прийти в незнакомое селение, к чужим людям и вот так поддаться беззаботному веселью на праздник, о котором лично я почти ничего не знала. Но в голове приятно кружило от местной настойки, а мелодия, которую играли на слегка странных струнных инструментах, похожих на гитары и лютни одновременно, и правда заставляла забыться. Она то стихала, то снова вилась бурными всплесками по огромной поляне, освещённой со всех сторон кострами. Однако тяжёлое чувство нереальности происходящего и пустоты не покидало меня.

– Потанцуешь со мной, Полина? – знакомая и тёплая ладонь Хилберта легонько опустилась мне на плечо.

Он так редко называл меня полным именем, что от звучания его прокатилась невыносимо тёплая волна по спине. А ещё больше согрело понимание, что он наконец оставил последние официальные обращения.

– Я не умею, – пришлось напомнить. Как будто он и сам не знает. – И, боюсь, сейчас эту науку мне уже не постичь.

Я подняла только что опустошённый деревянный кубок и покачала его в пальцах. Йонкер присел рядом, чуть улыбаясь. Но глаза его были серьёзными. Как будто он только что закончил некий неприятный разговор. Но не хотелось расспрашивать его ни о чём – не сейчас. Пусть это будет завтра.

– Я научу тебя. Там нет ничего сложного. Идём. – Он взял меня за руку и повёл за собой.

Я не стала сопротивляться. Ну, опозорюсь немного – да вернусь на своё место. Люди уже во хмелю: завтра и не вспомнят, что было. Хилберт провёл меня к окружённому столами центру площади, где залихватски отплясывало полтора десятка пар. По пути я понаблюдала за ними и даже уловила несколько повторяющихся движений. Танец был достаточно энергичным – и это пугало больше всего: как бы не закувыркаться от неуклюжести.

Но Хилберт решительно обхватил меня левой рукой за талию, а правой взял мою ладонь и повёл за собой.

– Поднимай колено выше. Прыжок. Повернись, – шёпотом командовал мне на ухо, щекоча дыханием.

Я спотыкалась сначала на каждом шагу, только и удерживаясь от падения, потому что меня держал муж. После начала спотыкаться через шаг, а там у меня даже начало получаться. Все эти повороты, прыжки под музыку, шаги по кругу вереницей за другими танцующими. Мелодия, незамысловатая, но чем-то завораживающая, полностью захватила меня. Я держалась за руки Хилберта, ощущая его тепло. Слышала его частое, но ровное дыхание, видела блеск в глазах – и это пьянило лучше всякой настойки. Наверное, уже очень давно мне не было так легко на душе – даже странно. Забылось всё, что случилось вчера. Его гнев, его разочарование, что били меня плетью, словно я была в них виновата.

Мы остановились, смеясь и тяжело дыша, не сводя друг с друга взглядов. Рука Хилберта ещё лежала на моей талии, прижимала тесно к его разгорячённому танцем телу. Боже, как мне было хорошо сейчас, несмотря на то что ждало дальше. Я подняла руку с его плеча и провела ладонью по колючей щеке, очерчивая кончиками пальцев изгиб скулы. Улыбка сползла с губ Хилберта, он подался вперёд и поцеловал меня прямо на глазах у всех. Люди ожидаемо заулюлюкали, засмеялись, осыпая нас двусмысленными колкостями.

Я обхватила ладонью его шею, прижала к себе крепче, раскрывая губы.

– Пойдём, – шепнула, размыкая поцелуй. – Я устала.

Пришлось солгать: до того сильно сейчас мне хотелось просто скрыться ото всех вместе с ним. То было самым верным решением – другого не дано. Хилберт повёл меня к дому и дальше – в отделённый для нас угол. Отпустил, позволяя отойти, а сам отвернулся, зажигая толстую свечу на столе.

– А ты неплохо танцуешь. – Я уселась на кровать.

Вот ещё мгновение назад ощущала себя такой решительной, а теперь не знала, куда деться – так стало вдруг неловко. Будто подцепила парня в клубе и откровенно намекнула ему, чего от него хочу.

Хилберт повернулся ко мне. Его взгляд объял меня душным волнением, что всколыхнулось в груди.

– Я жил в Шадоурике очень долго. И знаю сельские танцы с детства. Отец не ограничивал меня в общении.

Он шагнул ко мне, выдёргивая рубашку из-за пояса штанов. Кажется, я залилась краской до самых ушей. Как будто сейчас всё должно было случиться в первый раз. Будто не было брачной ночи и того случая на мельнице. Йонкер скинул одежду и бросил в сторону, на стул. Подошёл вплотную и, склонившись, снова меня поцеловал – совсем не так, как раньше. Не зло, не отчаянно, а спокойно и невероятно глубоко, медленно проникая языком, настойчиво сминая губы. Я потянулась к нему, привстала даже и застонала, кажется. А потом обвила его шею руками, провела кончиками пальцев по затылку вверх, пронизывая волосы. Он неспешно, с ощутимым нажимом погладил мои плечи, нависая надо мной, будто силой мысли желая уложить меня на эту твёрдую постель. И, чёрт возьми, я готова была это сделать.

– Я люблю тебя, Поли, – прошептал он, касаясь ещё своими губами моих. – Если бы я мог пройти через миры…

– Просто будь сейчас здесь. Со мной. Иначе я умру. Если хоть шаг назад сделаешь.

Я замолчала, заметив про себя, что, может, этому миру моя душа и не принадлежит, а вот Хилберту – опасно большая её часть. И грядущее расставание вырвет из неё кусок, который не залечить. Никогда. Я поймала пальцами лицо мужа, сжала, впиваясь в щёки и глядя в хмурую бездну его глаз. И он понял всё, кажется. Смял плечи ещё сильнее и вновь завладел ртом, опускаясь коленом на постель, подминая меня под себя. Как мы освобождались от остальной одежды, я не смогла бы вспомнить теперь и под пытками. Только поняла уже, как прижалась обнажённой кожей к его, чувствуя твёрдую плоть между своих ног. Он развёл мои колени, скользнул ладонями вниз, разглядывая всю меня. И одним взглядом словно проникая под кожу, лаская бесстыднее, чем руками. Меня будто утопили в тёплом молоке прикосновения его губ к груди и животу. Его настойчивых пальцев – к нежной коже бёдер и между ними – мягких, неспешных, вынимающих из глубин женской сущности всё самое сокровенное, самые жаркие всполохи желания. Они разливались по телу, заставляя меня выгибаться, цепляться за его руки, волосы и плечи. А потом я подтолкнула Хилберта слегка, давая понять, что хочу, чтобы он подчинился. Миг сопротивления. Недоумение в его глазах, пьяных и слегка сумасшедших. Я нависла над ним, упираясь ладонями в ложе, глядя сверху на моего поверженного хищника. Хилберт улыбнулся, приподнял голову, ловя губами твёрдую бусину соска – вобрал сильнее, – и по спине пронеслось тончайшее покалывание.

Я обхватила его подбородок пальцами, сдавливая, чувствуя колючую щетину, и опустила вновь на подушку. Приняла его в себя, мягко прижимаясь бёдрами. Глотая его тихий рык вместе с поцелуем, будто вино.

Медленно покачиваясь, начала двигаться, стискивая Хилберта коленями, впиваясь пальцами в твёрдую грудь. Под кожей его звенели от напряжения стальные волокна мышц. Его ладони бережно сминали талию, спускались ниже, поглаживая и короткими движениями насаживая на него чуть резче.

Не знаю, в какой миг я потеряла контроль над собой, переступила через грань разума, желая вобрать его полнее, чаще – до самого конца. Когда прогнулась назад, упираясь руками в постель за спиной – и вновь оказалась под Хилбертом. Теперь он двигался медленно, заставляя чувствовать его так остро – всего. После бешеного ритма – до сладких содроганий, мучительно неспешно и глубоко. Целовал мои плечи и ключицы, прихватывал губами твёрдые вершинки груди и снова наваливался на меня, будто хотел прижаться каждым сантиметром кожи.

И я забыла уже, кто я и где. Полина, Паулине – не важно, плевать! Мне стало всё равно. Я выдыхала отрывисто его имя и просила ещё, хоть он и так был сейчас весь мой. Царапала его спину, чувствуя неровности шрамов, обводила руками напряжённые плечи, наслаждаясь их плавными изгибами. Хилберт приподнял мои бёдра, проникая всё быстрее, а я смотрела на него, прямо ему в глаза, подёрнутые безумием нашего обоюдного желания. Подняла руки и запустила пальцы в его волосы. Рванула на себя, впиваясь в его губы, кусая их, гася в неистовом поцелуе отрывистые вскрики. Горячая волна понеслась по телу, лишая воли и остатков разума. Я превратилась в одну трепещущую сущность, жаждущую каждого движения мужа во мне.

– Да, Хилберт! – выдохнула, из последних сил рывками бросаясь ему навстречу. – Да…

Он закрыл глаза, чуть откидывая голову, изливаясь с тихим протяжным стоном. Не покидая меня, медленно замирая внутри. Я осознала не сразу. И стало страшно – всего на миг. А потом я просто отбросила мысль о том, что могу забеременеть от него теперь. Не потому что это будет забота Паулине, если она вернётся: просто мысль, что семя Хилберта сейчас во мне, была какой-то спокойной и естественной.

– Зачем? – только и спросила.

– Если волей богов тому суждено случиться, я хочу, чтобы он был твой.

Я улыбнулась, качая головой.

– Он будет частью этого тела. А не меня.

Хилберт выскользнул медленно и поднял на меня взгляд, погладил по щеке, чуть надавливая большим пальцем на горячую от поцелуев нижнюю губу. Я позволила проникнуть им чуть дальше в рот, не сводя взгляда с мужа.

– Нет. Ты не права. Он будет частью твоей души. Этого мне достаточно.

Мы остались рядом до утра. Не так, как раньше, вынужденные жаться друг к другу, чтобы согреться в Пустоши. Мы просто были вместе, проснулись почти одновременно и замерли, ощущая обнажённую кожу друг друга, руки, дыхание. Странное чувство – слишком спокойное, чтобы быть правдой. Я ещё некоторое время не показывала, что проснулась, наслаждаясь мягкими прикосновениями ладоней Хилберта к бёдрам, животу, плечам. Он убирал от моей шеи волосы и скользил по ней дыханием, словно и хотел разбудить, и в то же время не хотел.

Я наконец потянулась, уже не в силах спокойно выносить это. Прижалась ягодицами к его паху, со сладким предвкушением ощущая его желание.

– Хозяева только недавно вернулись, – предупредил он меня.

Но не стал дожидаться никакого ответа – подхватил рукой под колено, чуть приподнимая, и взял неспешно, мучительно тягуче, вырывая из груди стон, который я едва сдержала.

Мне никогда не забыть – всё, что я чувствовала рядом с мужем теперь. Я никогда не смогу находиться рядом с Антоном спокойно, когда вернусь. Так, как раньше. Потому что буду видеть Хилберта: в каждом прикосновении искать его – и не находить, конечно. Но ведь мне нужно вернуться? Ведь так правильно? Конечно, правильно, ведь всем должно быть своё место. И Паулине должна вернуться, чтобы получить по заслугам!

Я не поторопилась поворачиваться к Хилберту, когда мы вновь замерли, ещё оставаясь единым целым, успокаивая дыхание и решая, что делать дальше. Как отлепиться друг от друга. Как сделать следующий шаг – к тому, что приближалось неизбежно. Я уткнулась лицом в подушку, чувствуя, как на глазах закипают слёзы. От постоянной несправедливости, которая преследовала меня с того мига, как я оказалась здесь. Сейчас она казалась особенно огромной – такой, что разрывала меня на части.

– Что с тобой? – Хилберт обхватил меня за плечо и развернул к себе.

Я быстро вытерла глаза и посмотрела на него, улыбаясь.

– Всё хорошо. Всё очень хорошо.

Даже слишком.

– Ты плачешь, – констатировал он, криво усмехаясь.

– Тебе показалось.

Хилберт смахнул с моей щеки почти высохшую дорожку и покачал головой, протяжно вздохнув, но спорить не стал. Он поднялся с постели и начал собирать наши вещи, чтобы одеться. А я смотрела на его спину, узкие бёдра и длинные сильные ноги, как будто хотела запомнить всего до мелочей. Да так и было, наверное. Пусть память будет мучить меня, пусть каждый день я буду жалеть о том, что не сбылось. Но всё это… Всё это того стоит.

Пока собирались и завтракали тем, что принесли хозяева с праздника, оставив нам, не сводили друг с друга взглядов. Ладони чесались коснуться Хилберта ещё хоть лишний раз. Хотя бы его рукава или волос, отбрасывая от лица. Конечно, никто не говорил нам, что ритуал будет проведён сегодня, но я так остро чувствовала ценность этих мгновений рядом с мужем, что не хотела упускать ни одного.

Похоже, Лоссер о нашем недавнем разговоре вовсе не забыл, не предпочёл отложить его на потом или дать нам немного времени, чтобы всё обдумать. Не успели ещё Асанна и Тегост толком продрать глаза после буйного празднества, как прибежал парень лет семнадцати, очень похожий на послушника некоего монастыря: скромная одежда, коротко остриженные волосы. Он-то и передал нам просьбу старейшин прийти к ним в обитель, чтобы выяснить подробности всего, что происходило с нами, и всё, что нам самим было известно о ритуале, через который прошла Паулине, чтобы сбежать в другой мир.

Этот же парень и проводил нас через всю деревню, ещё тихую поутру, безлюдную. Повсюду виднелись остатки прошедшего вчера веселья: яркие ленты на деревьях, кружки и бутыли у заборов то тут, то там. Оставленные за границей селения столы и скамьи, которые, конечно, никто растаскивать по домам ночью не стал. Сегодня оудам предстоит тяжёлый день.

Чем дальше мы отходили от деревни, тем спокойнее и просторнее становилось вокруг. Почти нетронутый лес по обе стороны от тропы смыкал над нашими головами голые ветви. Обитель показалась впереди всего-то через пару километров: не слишком большой каменный дом в два этажа без всяких архитектурных изысков. Просто каменная коробка с крышей: видно, всё, что нужно старейшинам и их ученикам для жизни. Внутри оказалось так же сдержанно, как и снаружи: голые стены с редкими гобеленами и факелами в держателях.

Нас с Хилбертом привели в небольшой зал с овальным столом посередине, за которым уже сидели трое мужчин. Они и зашевелились-то, кажется, только при нашем появлении.

– Проходите, – указал ладонью перед собой Лоссер.

И мы сделали ещё несколько шагов к ним. Я неосознанно ухватилась за руку мужа, стиснула так крепко, как могла. Может быть, ему даже стало больно, но он не издал ни звука, не попытался высвободиться. Меня словно на казнь привели. Словно уже сверкало над шеей острое лезвие гильотины. Рухнет – и всё оборвётся вмиг.

– Где то оружие, что послужило для ритуала? – просто спросил старейшина, даже не представив нам двух других мужчин.

Я достала из-за пояса и протянула Лоссеру кинжал. Он оглядел его внимательно, чему-то криво усмехаясь. Показалось даже, что на его лице промелькнуло презрение, словно он увидел вдруг осквернённую вандалами святыню. Он даже попробовал остриё пальцем, будто усомнился, что оружие настоящее.

– Эти знаки наносил один из ваших Драконов, – произнёс уверенно, зная наверняка, и поднял взгляд на Хилберта.

– Да. Он был химерой.

– Значит, эта напасть добралась и до учёных… Скверно. – Мужчина переглянулся с другим старейшиной, который оглядывал оружие в его руках с той же настороженностью. – Получается, мы всё же вовремя встретились. Боги определили для этого самый лучший момент. Этим кинжалом пользоваться нельзя.

– Как? – выдохнула я.

Но в груди вдруг предательски качнулось облегчение. Как будто сейчас кто-то снимет с меня ответственность за самое трудное решение в моей жизни. Было жаль – надежд, которые питали меня с самого первого дня, как я попала в этот мир. Но их в мыслях мгновенно заменили другие: возможно, на то, что я, оставшись, могла бы сделать этот мир лучше. Вместе с Хилбертом. Только вместе с ним – иначе никак. Но вспомнилось в тот же миг, что всё вовсе не так просто. Что мы в замкнутом кругу, из которого пока не нашлось другого выхода. И вряд ли найдётся.

– Если его снова использовать – никто не знает, что будет, – спокойно пояснил Лоссер. – Вы можете навсегда застрять между мирами. Связь с настоящей владелицей тела только всё запутает. К тому же сила Ключа, с которой вы тоже срослись… Неким образом. Сильнее, чем можно было подумать. – Он помолчал. – Такое ощущение, что в вас есть часть крови оудов. Но это совершенно невозможно.

– А разве оуды, которые раньше тоже проводили подобные ритуалы, не могли оставить следы в других мирах? – Хилберт прищурился со слегка ехидным видом.

Несмотря на всё почтение, что он должен был испытывать к прародителям, его как будто с каждым днём всё больше обуревала злость, которую он и пытался скрыть, но не слишком усердно.

– Вы имеете в виду, могли ли у них быть дети в других мирах? – старейшина приподнял бровь.

– Почему бы и нет. – Йонкер пожал плечами.

Кто-то из старейшин хмыкнул скептически.

– К сожалению, сейчас я не смогу точно ответить на ваш вопрос. Никаких записей о столь дальних перемещениях душ оудов нет в свитках и трудах мудрецов.

– Сомневаюсь, что Паулине была первая, кто смог провернуть такое.

– Тоже верно, – не стал спорить старейшина. – Но, повторюсь, этим кинжалом пользоваться нельзя.

– Что же делать? – напомнила я о себе, опасаясь, что мужчины ещё и поругаются: уж больно воинственно был настроен Хилберт.

– У нас хранится другое. Подобное этому, но с верными знаками. Нам не доводилось ещё применять его ни разу после Вздоха Шада. Но, наверное, это когда-нибудь должно было случиться.

– Вы хоть знаете, что делать? – Подозрительности в тоне йонкера стало больше. – Если ни разу не пользовались.

– Знаю, – миролюбиво уверил его Лоссер. – Хельд Светлый поможет. Нам только нужно немного времени на подготовку, если позволите.

А вот это слабое утешение. Меня даже ощутимо зазнобило – и Хилберт это почувствовал – обхватил меня рукой за плечо и прижал к своему боку. Старейшины посмотрели на нас протяжно и задумчиво. Между бровей мениэра Бринмара прорезалась озадаченная складка, как будто он засомневался вдруг в правильности всего происходящего.

– Хорошо, – согласился йонкер. – Если нужно, готовьтесь… Только не навредите ей.

Мужчины одновременно кивнули с лёгким поклоном, встали со своих мест и ушли, забрав кинжал с собой. Хилберт тут же развернул меня лицом к себе. Встряхнул, словно куклу, от которой хочет услышать хоть какие-то звуки.

– Поли, – начал было, но осёкся. Помолчал немного. – Если я почувствую хоть какую-то опасность для тебя, я прекращу ритуал. Мне плевать, что будет дальше. Что будет со мной.

Я обвела взглядом его озабоченное лицо, бледное и напряжённое, словно он силой удерживал всю силу эмоций, что сейчас наполняли его.

– Я не имею права сомневаться, – ответила, слабея в его руках.

И радуясь, бессовестно радуясь хоть малой отсрочке, Хилберт покивал с горькой обречённостью в изгибе губ. Он всё понимал, конечно. Но другие, противоречивые мысли всё никак не давали ему покоя. Как и мне. Да что там… Мне казалось, что я вовсе с ума сойду ещё до того, как всё свершится. Я видела в ритуале спасение – ещё месяц назад. Сейчас это становилось очередным наказанием неведомо за что. Как будто жизнь вдруг решила вывернуть меня наизнанку. Выгрести изнутри всё ненужное, наполнить чем-то действительно важным – а после снова лишить этого.

– Я просто хочу, чтобы ты знала. А уж помнить о том или нет, реши сама, – вздохнул Хилберт. – Без тебя моя жизнь лишится смысла гораздо больше, чем без силы Ключа. И, видят боги, я готов послать всё в самую туманную даль Пустоши.

– Больше ничего не говори. Пожалуйста.

Хилберт отпустил меня, а я развернулась и пошла прочь: лишь бы подальше от него. Возможно, теперь мне стоит провести время ожидания вестей от старейшин в одиночестве. И может, тогда станет немного – хоть каплю – легче. Чуть успокоится всё внутри. Сколько придётся ждать? Час? День? Они ничего не сказали.

Я попросила для себя отдельную комнату. К счастью, в большой обители старейшин нашлась для меня довольно просторная келья: всего-то кровать у стены, стол со стулом, даже зеркала нет. Да я и не хотела видеть себя. Как будто весь мой организм начал настраиваться помалу к тому, что, так или иначе, случится дальше. Я пыталась очистить мысли от всего, что отвлекало меня от стремления вернуться домой. Но не могла сосредоточиться на том, что должно было быть главным. Потому что главным оно быть перестало.

– Волнуетесь?

Я вздрогнула и подняла взгляд. В дверях моей комнаты стояла Эдит.

Неожиданно. Значит, и её уже вызвали сюда – наверное, чтобы объяснить, что ждёт дальше. А может, чем-то помочь.

Похудевшая сильно и как будто чем-то взбудораженная аарди прошла дальше в комнату. Она ещё хворала – не явно, но заметно: чуть неровное дыхание и взгляд, направленный на меня и в то же время немного мимо, судорожно сомкнутые пальцы рук… Она была, как струна, звенящая, готовая порваться в любой миг. Сила Знака, слишком буйно разбуженная ею, давила на неё, разрушала разум, но неведомо какими силами девушка боролась ещё: наверное, во имя погибшего от рук Тейна или антреманна любимого. Или ради всех Изгнанных. Но она держалась, стараясь сохранить себя до того мига, как скинет этот груз.

– Волнуюсь, – согласилась я, жестом приглашая Эдит сесть рядом.

Мне как раз принесли полный кувшин волрейна: немного другого, не такого, какой варили в антрекене, но узнаваемого. Удивительно, как я уже привыкла даже к этому напитку. Предложи мне сейчас обычный чай – и вкуса не почувствую.

Аарди опустилась на стул рядом с моей кроватью. Разлила по чашкам ещё горячий напиток – и я заметила, что её руки слегка подрагивают.

– Я удивлена, что вы так достойно прошли через всё, что на вас свалилось милостью Паулине, – заговорила девушка. – И благодарна вам. За то, что вы оказались такой, какая есть.

– Вы так говорите, будто мне помирать. – Я усмехнулась, медленно поглаживая горячий бок кружки.

– Просто я подумала, что нужно вам сказать это. Вернётся Паулине – и всё будет… Всё будет гораздо сложнее, чем было с вами.

Мы посидели с Эдит немного, почти ни о чём не говоря. Просто размышляя каждая о своём. Я была отчего-то благодарна ей за то, что она меня навестила: всё же мы с ней были едины в своём наказании этой силой, которой обе, наверное, не хотели. А потом аарди ушла, кажется, немного успокоившись. И уже перед самой ночью заявился сам мениэр Бринмар и сообщил, что завтра, как рассветёт, меня проводят в местный храм – для ритуала. Он не стал говорить о многом и что-то подробно объяснять. Ни о кинжале, ни о том, что мне придётся делать. Просто уведомил – и тихо покинул комнату, оставив меня, прямую как палка, осознавать всю тяжесть сомкнувшейся вокруг необратимости.

Утром и правда за мной пришёл молодой парень. Другой, не тот, что провожал нас с Хилом до обители. Наверное, он был из последнего поколения выросших детей, что ещё рождались у оудов. Он молча дождался, когда я окончательно соберусь, и повёл из временного пристанища – не по хорошо прокатанной дороге, а по тропе, где я ещё не ходила. Вокруг было удивительно безмолвно: ни ветра, ни хотя бы тихих голосов птиц. Было туманно и промозгло. Я поминутно запахивала плащ и всё порывалась обернуться, чтобы, может, увидеть за спиной Хилберта. Ощутить его поддержку и понимание. И может быть, его смирение. Хотя… какое смирение? Разве это слово можно как-то соотнести с моим мужем?

Храм оудов, словно оплывшая чёрная свеча, внезапно вырос среди деревьев. Вот его не было, он терялся в тени окружающего его леса и тут вдруг обрушился булыжником на меня. Я только глаза вскинула. Задохнулась, хватаясь за горло. Он был похож на Пустынный Храм, но выглядел гораздо более древним. Как будто стоял здесь с начала времён.

Я остановилась на миг, рассматривая его словно бы земляные стены и массивный шпиль, уходящий в клубящуюся низкими облаками высь.

– Вроу… – окликнул меня парень.

Я как заворожённая пошла за ним вновь и скоро оказалась внутри.

Похоже, ждали только меня. Тут были и старейшины во главе с мениэром Бринмаром, и Эдит с Дине, которая ошарашенно озиралась: видно, только недавно узнала о том, какой Ключ предназначен ей богами. На её месте я тоже была бы в шоке. А позади всех стоял Хилберт. Словно хотел отгородиться, отделить себя от того, что будет происходить дальше. Был тут и ещё один, пока не знакомый мне мужчина. Вряд ли ещё один старейшина. Но раз он тут, значит, так надо?

Я остановилась у массивного алтаря с такими же двумя источниками в нём, какие уже видела не раз. Видимо, сила Шада и Хельда сопровождала здесь любые ритуалы. Как только Паулине смогла обойтись без них? Позаботилась заранее?

Старейшины все по очереди кивнули мне.

– Вам придётся снять верхнее платье и расположиться здесь. – Лоссер указал мне взглядом на плоский камень.

Как же мне не хотелось на него ложиться, снова чувствовать под спиной эту безразличную холодную твёрдость. Но деваться некуда.

Я сняла плащ и платье, оставаясь в нижней сорочке, и поднялась на алтарь стараясь ни на кого не смотреть. И вокруг стояла такая страшная тишина, словно никого и не было. Даже дыхания чужого не слышалось, неосторожного шага или шороха одежды.

Когда я села на алтаре с сомнительным удобством, Лоссер приблизился.

– Простите. Но нам придётся повторить то, что делала мейси дер Энтин, – виноватым тоном пояснил он. – Ранить вас кинжалом. В то же место.

Хилберт дёрнул желваками, когда я посмотрела на него коротко, задохнувшись в паническом всплеске. Нет, меня не страшила боль – но страшило то, что будет дальше. И потому я цеплялась взглядом за йонкера, всё оттягивая тот миг, когда мне придётся просто кивнуть. Просто слегка шевельнуть головой, подтверждая согласие на все действия старейшин. Но я сидела неподвижно на краю каменного ложа и просто не могла и пальцем двинуть.

Мы с Хилбертом смотрели друг на друга неподвижно, как будто мир вокруг нас застыл в глыбе льда. И откуда-то из глубин его донёсся до меня голос Лоссера:

– Не беспокойтесь, рядом с вами лекарь. Он не допустит ничего плохого, – попытался он успокоить.

Как будто меня сейчас волновало собственное здоровье… Да оно даже и не моё.

– Я доверяю вам, – как будто сами по себе шевельнулись губы.

Я прикрыла глаза и медленно опустилась на алтарь. Старейшина максимально бережно разрезал мне ладонь – и я опустила её в светлый источник. Хилберт теперь прятал от меня взгляд. А я всё пыталась поймать его. Как плетью себя хлестала. Вторую ладонь обволокла ледяная вода источника Шада. И теперь передо мной встало лицо не мужа, а мениэра Бринмара. Он говорил что-то. Смутно знакомые сочетания слов срывались с его губ. Он прижал мои плечи к камню, ввинчиваясь взглядом как будто в сам мозг. Сквозь тонкую сорочку поползла прохлада гранита, как будто я погружалась в него, впитывалась до самых костей.

Я постепенно закрыла глаза, дыша часто и коротко, каждый миг ожидая удара.

– Нет! Стойте! – раскалённый вихрь гнева и боли коснулся разума, оголившегося, вышедшего за рамки тела.

Я не открыла глаз, но увидела каким-то другим взором, как метнулся Хилберт к алтарю, намереваясь, наверное, остановить старейшин. Дине вцепилась в его плечи, забормотала что-то. «Отойди!» – прохрипел он, но приостановился на миг. И длинный шип боли вонзился мне в бок – в то самое место, куда однажды ударила себя Паулине.

«Хил…» – выдохнула я мысленно.

Пошарила слепо рукой рядом с собой, как будто могла вдруг коснуться его. И меня словно стало затягивать куда-то. В глубину чужих слов-заклинаний. Чётких росчерков их, которые ранили меня со всех сторон блестящими лезвиями, размалывая на куски.

– Я провожу вас. – Ровный голос старейшины Лоссера поддержал меня, словно уверенная рука.

И стало чуть легче от того, что меня не бросили здесь, в пустоте. Одну. Я наконец открыла глаза и увидела рядом мужчину в тёмной одежде. Вся кожа его светилась тонкой вязью символов, от которых, если попытаться вникнуть, можно сойти с ума. Он находился рядом со мной так непринуждённо, словно путешествие из мира в мир, из тела в тело было для него чем-то обыденным.

– И как далеко вы меня проводите?

– Смотря как далеко вы пожелаете зайти, – пожал старейшина плечами. – И что поймёте.

Гадая над его словами, я сделала осторожный шаг в полумраке этого срединного мира. Своеобразной Пустоши, где нет как будто ничего. Но так казалось только в первые мгновения. А потом стало ясно, что она заполнена под завязку всем, что составляло мою жизнь в этот короткий миг неопределённости. На самом деле из таких частиц состоит жизнь любого человека, только мы, наверное, не обращаем на них внимания, сосредотачиваясь на другом. Но сейчас я понимала, что больше ничего нет – только это. Вокруг метались обрывки воспоминаний: моих прежних, уже потускневших, как будто присыпанных пылью. И новых: ярких, свежих, как ссадины на душе. Глаза, руки, губы Хилберта касались меня повсюду, остро, больно – и в то же время даря невыносимое блаженство. Каждое из них – клеймо. Не оттереть теперь. Не забыть. И я сжимала колени, чётко ощущая внутри – его.

Страх и ликование – от осознания силы в теле – неведомой, бесконечной и опасной, если не подчинить её, если отпустить на волю. Я никогда не познала бы подобное, не окажись здесь. И теперь вертела головой, боясь ослепнуть в потоке впечатлений-ударов, что сыпались на меня со всех сторон. Слова – шум, сплошной гул. И лица, лица – те, которые я никогда больше не увижу. Обрывки событий, эмоций – как вспышки на Солнце. Пока я пыталась осмыслить, снова начала падать куда-то, как будто в торнадо закружилась. И рассыпалась на песчинки, точно высыхающий комок земли в разжатой ладони. Всё погасло перед глазами, пропал и служитель, но его рука как будто до сих пор меня поддерживала.

Я не поняла, в какой миг всё изменилось. Когда слишком яркий свет, неестественный, неуютный пробился сквозь закрытые веки. И снова голоса. Всхлипы. И монотонный писк как будто какого-то прибора.

Я попыталась вынырнуть ближе к этому свету. Но натолкнулась на преграду. Обжёгшись, как о горячую плиту, – дёрнулась. Меня мотнуло по салону смятого почти в груду железа автомобиля. Страшная боль прокатилась по всему телу и застряла в голове. Брызги осколков по лицу, стихающий визг тормозов. И фары светят так невыносимо ослепительно, постепенно превращаясь в длинные лампы на потолке больничной палаты. Я растерянно смотрела со стороны на своё тело, зажатое в тисках массивной кровати. Трубочки, экраны, бинты – в это совсем не верилось. Как будто я попала в новый кошмар. Такого просто не может быть!

– Не выдержит, – откуда-то из покинутой дали донёсся голос старейшины. – Ослабленное тело не примет её. Не выдержит смены душ.

– Что с ней? – Голос Хилберта. Точно он. – Что вы видите?

Господи, я уже соскучилась по нему. Так соскучилась – невыносимо.

Но попыталась отбросить это режущее чувство – и огляделась ещё, всё барахтаясь неведомо где. На диване в палате реанимации у окна сидела мама, спала, запрокинув голову. Встрёпанная, серая, словно застиранная – совсем на неё не похоже. Всегда такая элегантная и ухоженная, она теперь словно постарела, и всё вокруг ей стало безразлично. Я хотела позвать её, но вовремя поняла, что она меня попросту не услышит.

Я просто произнесла одними губами: «Прости».

И она вздрогнула, открывая глаза. Вперилась в моё тело на койке, не понимая своих ощущений. Я всё смотрела в её лицо, запоминая, сжимая зубы, чтобы не заплакать. И вместе с тем мне не давала покоя одна странность, которую удалось осознать не сразу, но как только та ясно вспыхнула в голове.

Чувство опасности затмило все остальные. Я не понимала, где сейчас Паулине.

Вдруг меня просто схватили за плечи и рванули назад. Не давая больше приблизиться. Я развернулась, вскидывая руку, но позади никого не оказалось.

– Хватит, Паулине, – попыталась дозваться угрожающе молчащей девушки.

Она дышала где-то рядом. Словно порождение Пустоши, невидимое за пеленой вечного тумана.

Но я не Страж, чтобы отразить любое нападение. Я только человек, который заблудился и уже не понимает, на какую дорогу хочет свернуть. Я провела рукой вокруг себя, пытаясь хоть немного разогнать непроглядную муть. Короткое движение за спиной – и в мою шею вжался точно раскалённый шнурок, сдавливая, раня кожу. Я запрокинула голову, цепляясь за него пальцами.

– Пойди прочь, – прошипела Паулине над ухом, натягивая удавку сильнее.

И тут я распознала, что соприкасается со мной, пытаясь удушить. Тот самый поводок силы Ключа, который Паулине оставила при себе. Только сейчас сила Знака не могла никому помочь – лишь орудие в руках свихнувшейся на своей обиде девицы. Хлыст, которым она ударяла то меня, то Хилберта раз за разом всё сильнее.

– Ты убьёшь меня, – прохрипела я, всё ещё пытаясь содрать с шеи дерущий кожу ремень. – Убьёшь тело. Оно не выдержит нашей борьбы.

– Я не вернусь туда, слышишь? – Паулине коснулась губами моего уха.

– Всё должно встать на свои места.

– Там не моё место. А здесь – уже не твоё. Разве ты не видишь?

Показалось, моя кожа сейчас начнёт плавиться или расползаться от страшной силы давления. Я вновь посмотрела на своё тело сквозь небольшое окошко зеркала: наверное, висящего над раковиной в палате. Писк приборов стал чаще и громче. Всполошилась мама на своём месте и вдруг вскочила и выбежала прочь. Засуетилось всё вокруг, замелькали белые пятна халатов. Стало трудно дышать, перед глазами встала серая пелена.

– Отпусти. Так только станет хуже, – обратилась я к Паулине уже, кажется, мысленно, а не вслух.

И вдруг увидела. Как слепой чувствует кончиками пальцев и читает особые символы – я увидела их внутри удавки на моей шее. Присмотрелась, пытаясь разобрать на части, разглядеть каждый в отдельности, чтобы понять, осознать, уложить в голове. И резь поперёк горла начала ослабевать.

– Ей нужна ваша сила, – вздохом пронеслось в невидимой мне дали.

– Я сделаю всё, что нужно, – россыпью холодных камней прозвучали слова Хилберта.

– Ей нужны не только вы, мениэр.

А дальше я снова перестала слышать. Звон в ушах стал невыносимым, расщепляющим меня на части. И непонятно стало, где моё тело, а где – Паулине, ещё недавно тесно прижимающееся ко мне со спины. А где часть силы Ключа, что должна уничтожить меня как чужеродную сущность. Она как будто растворилась во мне, рассыпалась песком по всему телу.

– Как?.. – поражённый выдох.

– Я просто узнала о тебе больше, чем знала ты.

Вокруг меня сомкнулось кольцо крепкой, как алмазное стекло, силы Стражей. Я уже видела её не раз, когда соприкасалась с сущностью Хилберта. И видела отблески её в Дине каждый раз, как оказывалась рядом с ней, принимая это за её внутренний свет. А сейчас она хранила меня, не давая Паулине подобраться ближе. Позволяя свыкнуться с тем, что я забрала у неё. Принять и решиться уже – шагнуть назад. Потому что больше идти мне некуда. Все двери закрыты: Паулине сделала всё для этого. Она была права: моё место уже не здесь. И я понимала теперь так ясно и легко, что идти назад не хочу.

Другой мир поглотил меня. Несмотря на всю жестокость, он въелся мне под кожу – и стал частью моей души. Странной, опасной, но удивительно притягательной частью – её самым глубоким уголком, в котором уместилось многое. Я видела ещё Паулине, которая растерянно смотрела через прозрачную преграду зеркала на то, как умирает отобранное у меня тело. Я ощущала боль тех людей, что оставались здесь, зная, что она ещё долго будет резать меня. Но я всё равно это переживу. Я должна пережить, чтобы попытаться изменить многое.

«Поли, возвращайся ко мне».

Я обернулась, опасаясь потерять Паулине из виду хоть на миг. Сделала шаг назад, ещё цепляясь за остатки сомнений. Отдирая от себя последние нити, что связывали с тем миром, откуда меня выбросили, как ненужный мусор. Глаза щипало от слёз, а в груди жгло – уже не от нехватки воздуха, а от растёкшейся по телу недостающей части силы Знака. И символы эти пульсировали под кожей. Я невольно посмотрела на свои руки – изнутри они светились бледными серебряными вкраплениями. И тут заметила на безымянном пальце узорную полоску своего обручального кольца. Странно, что она осталась отметиной на этом временном неопределённом облике между мирами.

Я сделала один шаг и другой, всё ещё находясь под защитой Стражей, которые дотягивались до меня сквозь это безвременье. И чем дальше я отходила от светлого прямоугольника зеркала, ослепительно сияющего, но холодного и неприветливого, тем легче становилось идти.

– Я держу вас, – на сей раз голос Лоссера раздался где-то совсем рядом. Коснулось меня его тепло, как протянутая в желании помочь ладонь. – Если вы готовы вернуться, то…

– Я готова.