Глава 46

Сергей

Не медля и секунды, бегу туда. Сворачиваю в коридор, прислушиваюсь, понимаю, что ошибся, и возвращаюсь обратно. Иду ровно, четко слушая звуки. Теперь я понимаю что это за звук — басовитые слова мужчины и плач женщины. Моей женщины.

— Блядская сука! — истеричное, мужское. Кажется, Давид после больницы чувствует себя намного лучше, чем мне сказал мой источник…

Рву туда.

И тут как в плохой сказке прямо передо мной вырастает мощная фигура еще одного охранника. Вот черт. А я-то был предупрежден только о трех людях. Видимо, нюх обманул, и кто-то просчитался…

Мы с ним быстро оцениваем ситуацию — он без проблем считывает все мое оружие, рассованное по карманам, одежде, ведет плечом.

Вскидываю руку с пистолетом, он, пользуясь эффектом неожиданности, резко и легко выбивает его из рук. Пистолет летит в угол. Не проблема — я поднимаю ружье, но не успеваю нажать на курок, мужик четко и резво отводит его в сторону. Блть. Чувствуется не простая подготовка. Хрен как заговоренный.

Я переворачиваю приклад, основательно и четко бью мужика и слышу, как у него крошатся зубы, а приклад разрывает хрящи. Одновременно делаю выпад ногой вперед, бью в живот. Он успевает склониться так, что удар проходит по касательной, но тем не менее, наносит урон. Дезориентированный, он дает мне фору в несколько секунд, и я успеваю за это время выправить ружье прицелом прямо на него.

Хлоп!

И последнее препятствие снято.

На моих руках — брызги крови из носа этого человека. Но на самом деле прямо сейчас они запачканы по локоть, как и вся моя душа. Но я понимаю, что иначе поступить не мог — иногда судьба просто не оставляет тебе выбора для другого решения. Тем более, что я уже понес наказание за все грехи наперед, о которых прежде даже и речи не было…

— Нет! — истошный женский писк рушит тихое пространство дома.

В два прыжка оказываюсь рядом.

Огромная комната разгромлена — видны следы сопротивления.

Разбитое стекло, черепки, разбросанные подушки.

Спиной ко мне стоит мужик. Он пошатывается, кажется, что пьян, но это не так. брюки приспущены — отвратительная по своей сути картина. Меня изнутри опаляет брезгливостью, ярким ощущением злости. Мне кажется, я ощущаю запах его возбуждения, и этот тошнотворный смрад тянет сделать единственно верное: повернуть прицел ружья и выпустить в его спину два патрона, не мешкая.

— Не надо… — он отодвигается, ухмыльнувшись, выдергивает из шлевок брюк ремень, резко стягивает его и бьет прицельно по своей жертве, которая, оказывается, скрючилась прямо перед ним на диване.

Анжелика!

Удар кожаного ремня по телу звучит, как гром, как выстрел, вспарывает мое нутро.

И я бросаюсь на него со спины.

Не даю повернуть мужику ни рукой, ни ногой, ловлю испуганное, заплаканное лицо Анжелики и чувствую ее боль, как свою. У нее на щеке — кровь. Ярко — алая, ослепительная, режущая сетчатку. Все ее цвета пульсируют, но от этой пульсации больно и страшно. И потому я перехватываю ремень из рук этого придурка и перетягиваю его на шее борова.

Он хрипит.

— Тварь, ты сдохнешь, сука, — шипит он. Штаны слетают с его волосатой задницы, и я тяну его к полу, переворачиваю спиной на пол.

— Анжелика, — она смотрит на меня блестящими глазами и от страха и боли ничего не понимает. Я же бросаю быстрый взгляд на часы — все, времени совсем нет. Скоро бомба рванет. — Девочка моя, тебе нужно выбираться из дома.

— Сережа, Сережа, — она отмирает, бросается мне на грудь, но я жестом останавливаю ее. Смотрю серьезно и прямо.

— Сука-а-а-а, — извивается змеей Чопурия под моими ногами. Пинаю его по почкам, и он начинает хрипеть, губы синеют — кислорода почти не поступает в горло, перетянутое ремнем.

Наступаю на его мужское достоинство, и от этого глаза Чопурии краснеют, лезут из орбит. Боль адская, это понятно по его хрипам и стонам. Но мне хочется сделать еще больнее, еще хуже. Во мне будто просыпается демон, который был похоронен под пеплом все эти долгие годы.

— Не надо, Сережа, не надо, — тянет Анжелика меня за руку. Она, наконец, справилась с собой, вскакивает на ноги и поглядывает в сторону дверей, туда, где лежит безжизненным кулем последний охранник. — Уйдем отсюда.

Одной рукой я удерживаю вырывающегося Чопурию, а другой притягиваю Анжелику к себе.

— Беги на улицу. Там стоит моя машина. Ключи в замке зажигания. Мчи в наш дом, поняла?

— Я тебя не оставлю, — она ревет, слезы катятся градом, глаза мутные.

Встряхиваю ее, чтобы привести в сознание.

— Девочка моя, кроме тебя у меня никого нет. Прошу, уходи. Прямо сейчас.

— А ты? — она утирает тыльной стороной ладони глаза, хлюпает розовым носом.

Эмоции на грани, она никак не может меня услышать, а я держу себя в руках, чтобы не повысить голос и не напугать ее еще больше. Ее — мою сладкую, нежную, любимую…

Притягиваю ее к себе и быстро касаюсь ее нежных губ своими — сухими и жесткими.

— Быстро беги на улицу. Машина на той стороне дороги. Ты справишься.

Она вдруг кивает — понимает, что я не шучу, и в ее глазах вдруг проскальзывает понимание. Она сделала какой-то вывод — может быть, решила, что сюда сейчас нагрянет полиция, или другая вооруженная охрана, как было в том доме в лесу, куда я ее отвез первоначально. В любом случае, я думаю, чтобы она не догадалась о том, что будет дальше.

Потому что я — то уже прекрасно все понял, осознал.

Я смотрю на нее во все глаза.

Хочу запомнить ее такой, как сейчас: живой, невероятно красивой, родной. За эти несколько дней она стала мне ближе, чем кто-либо, пробралась мне под кожу, выжгла татуировкой свой образ на сердце. никто и никогда не пробирался в меня так глубоко, не пускал свои корни. Она — это самое важное, что было в моей жизни, и я жалею только об одном: что не успел сказать ей этого.

— Белоснежка, — говорю ей прямо в губы. — Я люблю тебя. Больше всех. Живи и будь счастлива.

В ее глазах проскальзывает недоумение, не понимание.

Но я тут же отталкиваю ее — не сильно, но ощутимо, в сторону двери.

— Беги скорее! — кричу, подгоняю.

Она отворачивается, и вдруг пропадает в дверях, которые ведут в другую комнату.

Я рычу — она меня ослушалась, не знаю, что у нее на уме. Вижу, как минутная стрелка на огромных часах дергается в сторону заветной цифры. Чееееерт.

Осталось совсем немного.

Я опускаю взгляд на Чопурию.

Его лицо побелело, губы стали синеватыми, они дрожат мелкой дрожью. Сильнее давлю в район паха.

— Вот мы и остались одни, ублюдок, — говорю ему тихо. — Он хрипит, но открывает глаза. Смотрит на меня, уже не пытается вырваться. Вижу, как мутнеет белок глаза. Знаю, что это предвестник скорой смерти. — Смотри, не обделайся.

В моих ушах пульсирует кровь, но я все знаю, все знаю. Я готов.

Поднимаю голову, смотрю вперед, через окно, за которым наблюдали горе-охранники Чопурии и вижу, как Анжелика несется во весь дух из дома в сторону калитки. Прижимает к груди какую-то черную сумку. Качаю головой: все делает по-своему, очень сильной оказалась эта слабая девушка…

— Что, не можешь угрожать мне также, как угрожал девчонкам? Ты убил мою сестру. И за это поплатишься.

В его глазах пробегает тень, и тут же вдруг губы скалятся. Смертельная маска уже заострила нос, он тоже понял, что жить ему осталось совсем немного.

— Я…я…избавился и от твоих родителей…Ивановы…ха… — он шепчет, но я все слышу очень четко: каждый звук, могу разобрать каждую букву. Потому что мы с ним остались в вакууме, воздушном тихом пузыре, который совсем скоро лопнет.

Нервы натягиваются.

Понимание ошпаривает кипятком.

— Та авария… — он булькает кровью изо рта. И в моем черном мире она похожа на нефть. — Ту аварию заказал я. Я!

Последнее он выкрикивает, и я убираю ногу с его паха.

Наклоняюсь, достаю нож. Он сделан со специальными желобками — специально для убийства людей. Можешь тянуть со смертью и мучить жертву сколь угодно долго — ты сам палач, и сам выбираешь время наступления смерти.

А сейчас во мне все вспыхивает и потухает.

Искры летят из глаз, но я все вижу смертельно четко.

Понимаю предельно хорошо.

Ощущаю невероятно остро.

Так, наверное, и должно быть перед смертью.

Тут вдруг дом сотрясается, слышен звук лопнувшего стекла, валящихся балок. Стены трещат и рушатся, осыпается какой-то мусор.

Я киваю своим мыслям: да, это первая бомба, на самом последнем этаже. В той самой комнате, где жила и творила, скрывшись от своего деспотичного и психованного мужа Анжелика.

Вытираю о ткань футболки на плече нож.

Быстро нагибаюсь и смотрю прямо в глаза Чопурии.

— Посмотри в мои глаза. Это последнее, что ты видишь, — я вонзаю в его сердце нож и проворачиваю его несколько раз.

Его тело дергается. Изо рта брызжет темная густая жидкость, в груди булькает и чавкает кровь.

В этот момент дом снова сотрясается от взрыва — это вторая бомба, та, что на втором этаже, в спальной комнате четы Чопурия. Звон невыносимо ужасен, он отдается во всех членах, заставляет дрожать пальцы, но я все равно вынимаю нож и всаживаю в живот подонка, как будто этого мало для мести. Кровь сочится из его тела, заливая темным нефтяным пятном ковер под его телом, а я выпрямляюсь.

И…замираю…

Вижу, как из самого темного угла навстречу ко мне выходит моя сестра. Аня. Она настолько не вписывается в окружающий меня ад, насколько это вообще возможно. Я зажмуриваю глаза, задержав дыхание, но, открыв их, точно осознаю: Аня стоит в своем красном платье, том самом, котором была в последний вечер своей жизни, платье и печально смотрит на меня.

— Сереж, — зовет она меня ровно и спокойно.

Я моргаю и смотрю на этот привет из прошлой жизни, не веря своему разуму.

— Сереж, — она протягивает руки в немой мольбе и я повинуюсь: выдыхаю воздух и смотрю только на нее. Глаза начинают слезиться.

— Ты не настоящая, — вдруг говорю я вслух. — Мой ангел, ты — не настоящая.

Она печально вздыхает.

Давид под моей ногой дергается — кажется, последний остатки крови вытекли из его порочной, лживой и черной туши…

— Сережка, милый мой, пришло время тебе отпустить меня. Ты же знаешь, что я сейчас не здесь.

Киваю, а слезы текут по моему лицу, смешиваясь с кровью — первые слезы за всю мою жизнь.

— Я не здесь, но я всегда в твоем сердце, — тихо говорит она, но я слышу каждое ее слово. — Помни, что ты обещал мне. Ты должен быть счастлив. Со мной или без меня — это совершенно не важно. Ты ДОЛЖЕН жить и быть счастливым.

— Ань, — шепчу я, зову ее.

Но она качает головой:

— Месть — это не жизнь. Жизнь должна проходить в любви.

— Ань, — выдыхаю я. — Я не хочу ЗАБЫВАТЬ.

Она снова качает головой.

— Мой милый, не нужно забывать. Но нужно жить дальше.

Аня будто кивает своим мыслям и вдруг улыбается мне. Ее улыбка солнечным лучом прорезает мои глаза. Я не могу остановить свои слезы. Она была настоящей. Из плоти и крови, живой и здоровой, моя Аня, моя сестра, мой цветной реагент. Такие же светлые волосы средней длины, такие же тонкие руки и светлая кожа, родинка под коленкой.

— Нам нужно проститься, Сереж, — говорит сестра. — Пришло твое время. Прощай.

Я рычу и вою, оплакивая, прощаясь со своей сестрой, что всегда жила в моем сердце и моих мыслях. Но там, внутри меня, она была уже не такой, мысли о мести сместили все и изменили мою жизнь, судьбу и сознание. И сейчас, глядя на Аньку, я понимаю, что давно уже начал ее забывать, подменяя свои воспоминания другими, страшными и болезненными. Но сейчас, прощаясь со мной, она делала все как всегда верно. Как всегда.

Моя мудрая и умная Аня…

Прощай.

Гремит последний, третий взрыв.

Последняя бомба, которая заложена за дверью этой комнаты, в которой навсегда останется два тела — победителя и побежденного.

Да, я навсегда выиграл эту игру в месть.

Я сделал все, что от меня зависело, для того, чтобы рассчитаться по долгу. Я окропил свои руки в крови. Я стал хищником, чудовищем.

И пришло время хищнику и чудовищу остаться здесь.

Под обломками дома настоящего врага.

И так будет правильно.

Грохот стоит невыносимый — я глохну, и тут же вижу, как огромные трещины складывают дом пополам — вес двух этажей сдавливает стены, прижимает все к низу, земле. Строительная пыль поднимается столбом, стекла впереди стоящих окон лопаются — бетонные плиты стремительно приближающегося потолка выдавливают их наружу.

Я бросаю последний взгляд на поверженного врага.

Поднимаю взгляд вперед и смотрю чистым, ясным взором.

Я прощаюсь с миром.

Прощай, моя девочка.

Прощай, Белоснежка.