Глава 48

Анжелика

Прихожу в себя в больничной палате и пытаюсь осознать случившееся, но как только начинаю думать, так сразу же сильнейшая боль пронзает виски.

Хищник…

Он погиб в том доме при пожаре…

Он оставил меня.

Сердце неровно ударяется о рёбра, и я совсем ничего не хочу.

Не хочу жить.

Почему я не умерла вместе с ним? Почему жизнь дала мне этот ненужный шанс? Я не просила о нём, я не хотела топтать землю, на которую больше никогда не сможет ступить он! Не хотела и не хочу.

Сергей научил меня любить, показал, что существует любовь без боли, что я могу быть любима, а теперь ушёл. Оставил меня одну… Бросил на растерзание судьбы. И я хочу уйти следом за ним. Не могу допустить себе мысль, что должна буду жить в мире, из которого ушёл он.

Обжигающие слёзы текут по щекам, и я пытаюсь встать, но тело какое-то чересчур тяжелое, его буквально вдавливает в кровать. Я не могу даже дышать толком. Аппараты начинают пищать, и в палату влетают медсёстры.

— Не следует так беспокоиться! Всё хорошо! — лепечет одна из них и начинает настраивать что-то, а вторая вводит какое-то вещество в капельницу.

Только когда меня встряхивают за плечи, понимаю, что гул в ушах появился от моего собственного крика боли, сорвавшегося с губ.

Сергей…

Мой Сергей.

— П-пожалуйста! П-прошу вас! Он ж-жив? — заикаюсь я, хватаясь за халат медсестры.

— Ваш супруг погиб. Мне очень жаль, — отвечает женщина.

— К дьяволу его! Сергей! Что с Сергеем?

— Все, кто находился в доме, мертвы. Мне действительно очень жаль, но вам следует взять себя в руки.

— Убейте меня! — рыдаю я, потому что больше не желаю топтать эту грязную землю, наполненную чувством сильнейшей потери. Не хочу! Пусть меня отправят к нему! К моему Серёже!

— Дура ты! — злится женщина. — Ты о ребёнке подумала бы! Или и от него избавиться хочешь?

— О р-ребёнке?

Истерика в мгновение стихает, я замолкаю и не могу поверить. Какой ребёнок? Почему? Я не могла забеременеть…

Нет.

Могла. Мы с Сергеем не предохранялись, а сколько раз мы успели предаться любви? Дыхание перехватывает от мысли, что у меня осталось от него хоть что-то. Ребёнок. Наш малыш. Жаль, что он или она будет расти без отца, но я должна жить для того, чтобы рассказать ему о том, каким чудесным человеком был его отец. На мгновение я ловлю себя на мысли, что должна цепляться за жизнь ради Сергея. Его посадили в тюрьму из-за моего бывшего мужа, ублюдка Чопурия. Я не позволю его имени быть опороченным. Я восстановлю честь Сергея и его сестры! Пусть все узнают, что она погибла от рук ужасного монстра… Вот только мысли быстро меняются, и я снова пытаюсь понять, о каком именно ребёнке шла речь.

— Р-ребёнок! Вы только что сказали о ребёнке! — смотрю на медсестру, пытаясь понять, не шутит ли она.

У меня действительно была задержка, но я думала, что она связана со стрессом. Задержки стали для меня частым явлением, ведь вся моя жизнь была натянутым канатом, который легко мог оборваться.

— Ты беременна! Не знала? Не от мужа, видимо, да? Даже не расстроилась его смерти! Это он тебя так за измену?

Я слежу за взглядом медсестры и понимаю, что она указывает на мои покрасневшие запястья. Давид постарался на прощание.

Почему я не потеряла ребёнка?

Ловлю себя на мысли, что всё дело в его силе. Его отец сильный, и малыш пошёл в папочку. Уголки губ трогает улыбка, но надолго она не задерживается. Мне снова хочется кричать, выть волком, разбивать руки в кровь. Этого просто не может быть! Не может! Сергея больше нет. Из-за меня. Если бы только он поделился своими планами… Если бы сказал, что знает, как избавиться от Давида. Да и я должна была поговорить с ним, но я знала, знала, что не пустит. Слёзы всё-таки текут по щекам. Какая же я дура! Зачем я пошла в логово монстра, заранее зная, что обречена? Я рассчитывала, что успею, но должна была смотреть на вещи без розовых очков: Давид куда хитрее, чем может показаться.

Был.

— Не хочешь, не говори! Дело твоё!

Меня начинает клонить в сон: скорее всего, в капельницах содержатся какие-то вещества. Вспоминаю, что одна из медсестёр ввела в раствор что-то. Веки тяжелеют. Облик медсестры плывет перед глазами. Я захлёбываюсь от жгучей боли, рвущей всё внутри, и хотя бы на секунду хочу снова услышать, что беременна. Услышать, чтобы потом сказать ему. Моему Сергею. Моему любимому мужчине, которого больше не будет рядом со мной.

И если я усну, я хочу, чтобы он приснился мне. Снова прижал к себе и уже не отпускал.

Никогда.

***

На третий день я ругаюсь с врачом и требую выпустить меня из больницы. Я знаю, что это может плохо закончится, но не осознаю, наверное. Я не могу поверить в то, что его на самом деле нет, что Серёжа умер. Не хочу принимать этот факт. Он не мог умереть! Не мог! Врач отпускает меня под расписку и говорит, что если с ребёнком случится что-то, то это будет только моя вина, но я должна быть там. Просто обязана. Надеюсь, что смогу сдержать себя в руках и не сорвусь. Я ведь сильная! Столько раз делала вид, что всё прекрасно после ужасающих пыток супруга. И сейчас должна справиться.

Гроб Сергея закрыт.

Мне сообщили, что там не на что смотреть, так как труп сильно обгорел, но мне всё равно хочется хоть мельком взглянуть на него, прикоснуться к останкам и сказать, что я люблю его! Так сильно люблю.

Для многих остаётся загадкой, почему Анжелика Чопурия вошла в соседний зал, а не на прощание с собственным мужем, и я знаю, что я сделаю сегодня. Я специально организовала прощание с Сергеем в соседних залах с Давидом, потому что так будет правильно. Вещи, которые были у меня, мне вернули. Среди них оказался тот самый чемоданчик. Я не помню, как я вытащила его из дома, не помню, как схватила его из машины Сергея. Ничего толком не помню, всё как в бреду. Мне кажется, что я не живу даже, просто существую в какой-то альтернативной реальности, из которой просто следует вырваться. Вот только как сделать это? Я готова пожертвовать всем, что у меня есть, чтобы меня вернули назад, в тот день, когда он ещё был жив.

— Анжелика, вероятно вы ошиблись… Прощание с вашим супругом пройдёт в другом зале! — догоняет меня одна из журналисток, а сама смотрит на меня с нескрываемым трепетом, хочет заполучить горячую новость.

Я знаю их породу. И я сыграю на этом. Журналисты сделают то, что нужно мне.

— Я не ошиблась! — отвечаю сухо. — Я пришла попрощаться с прекрасным человеком, с мужчиной, который умел любить. И сегодня я дам вам интервью, в котором расскажу всё, что скрывалось за тиранией моего покойного супруга!

Девушка включает диктофон и протягивает ко мне.

Я касаюсь подушечками пальцев крышки гроба, но не чувствую присутствия Сергея рядом. Он не мог меня бросить. Не мог просто оставить без присмотра, ведь он знает, что я могу набедокурить одна. Я просто не смогу без него… Не знаю, как это будет правильно. Как жить без него? Что мне делать дальше? Я даже попрощаться с ним нормально не могу, не могу поцеловать в последний раз. Жизнь несправедливая штука. Очень несправедливая.

— Сергей Иванов — жертва, пострадавшая от рук моего покойного мужа… — начинаю я свой рассказ. — И это не голословные обвинения. У меня есть доказательства. Я принесла их с собой.

Журналисты подтягиваются, предвкушая жару. На меня направляют камеры и микрофоны. Все хотят заполучить горяченький репортаж и показать его на своих каналах или запостить в социальные сети. Это то, зачем я пришла сюда. Я сделаю задуманное: о Сергее начнут говорить в хорошем свете, а имя Давида проклянут.

— В этом чемоданчике хранится весь список жертв Давида Чопурия. Он нещадно убивал невинных людей и оставлял что-то из их вещей себе на память. Тут! — приподнимаю чемоданчик и демонстративно покачиваю им. — Ужасающие кадры совершенных им злодеяний. Давид Чопурия был маньяком. Это он убил моего отца. Это он убил сестру Сергея Иванова, свесив убийство на хорошего человека и упрятав его за решётку. У Давида Чопурия никогда не было сердца, он не умел любить, ценить или уважать. Купив меня, как дорогую игрушку, он вынуждал улыбаться на камеры, чтобы потом не получить наказание. Тяжело было так жить, но я смогла вырваться из этого плена… Сергей был тем человеком, который научил меня снова дышать. И я благодарна ему. За всё. Хотя бы теперь, в день прощания, мне хочется, чтобы его имя очистилось от коварной лжи, выстроенной злодеем Давидом Чопурия. Он никогда не был героем! И я не стану прощаться с ним. Как бы цинично это не прозвучало сейчас — я рада, что стала вдовой, но скорбеть по бывшему мужу не стану.

Я открываю чемоданчик, и журналисты налетают на него, ужасаясь и пытаясь запечатлеть кадры того кошмара, что хранил в своём тайном сейфе Давид, а я отхожу от них, и провожу ладонью по холодной крышке гроба. Закрываю глаза и пытаюсь дышать, но получается через раз. Сердце не на месте. Мне тяжело и больно, очень больно. Невероятно больно от мысли, что его больше нет.

— Прощай, Серёжа! Надеюсь, что теперь ты вместе с ней, со своей сестрой! — шепчу я, и понимаю, что не смогу поехать на кладбище, где гроб опустят и закидают сырой землёй.

Мне удалось очистить имя Сергея и окончательно потопить проклятого Чопурию, а теперь я обязана подумать о ребёнке.

Я удаляюсь из зала прощаний, лишь мельком бросив взгляд на фото Давида, напечатанное на граните.

Прощай, ублюдок! И будь ты проклят!

Я выполнила свою миссию, пусть тяжело было находиться там, держать на лице маску безразличия и делать вид, что всё в порядке. Я не железная, и все мои нервы были натянуты до предела. Врач выписал мне успокоительное, сказав, что выпить его я смогу только в самом крайнем случае, ведь его угроза будет куда меньше сильнейшего срыва, и рука тянется в сумочку, когда я сажусь в машину, но я не делаю этого — не пью таблетку, надеясь, что справлюсь со всем. Мне важно думать о ребёнке…

В окошко кто-то негромко стучит, и я вздрагиваю. Быстро поднимаю взгляд, а сердце тут же готово выскочить из груди. Смотрю на мужчину, стоящего у дверцы и переминающегося с ноги на ногу. Это не он. На секунду я подумала, что это Серёжа, что у него получилось обмануть смерть, но это не он. И я хочу рыдать от собственного бессилия.

Несколько секунд смотрю на мужчину и узнаю его — это он был там, возле горящего дома. Кажется, он пытался помочь мне?

Я опускаю окно и жду, что он скажет, но он молчит.

— Кто вы? — спрашиваю я, готовая сорваться с места и уехать, потому что он отчего-то не вызывает доверия.