Глава 50

Я стою с ножом в руке, с этой несчастной морковью, и понимаю, что злюсь.

Не на "сорванное свидание", и даже не на борщ. Я злюсь на него.

— Знаете, как это называется? — поворачиваю я к нему голову. — Самодурство. Потому что вы выдернули меня из моего законного выходного, не потому, что нужно реально сделать что-то важное, а чтобы я… сварила вам борщ!

— Борщ — это важно, — хмыкает он.

— Борщ вам пусть ваша жена варит!

— Так вы же ее не нашли, — невозмутимо отвечает он. — Поэтому временно будете исполнять ее обязанности.

О, отлично, блин!

Я кладу в кастрюлю мясо и ставлю ее на плиту. Затем возвращаюсь к овощам. И все это под пристальным взглядом.

— Слушайте, — говорю я наконец, — мне всегда было интересно. Вот вы ищете жену — по параметрам, со списком требований. Как будто закупаете оборудование для офиса.

— Разумный подход, — отвечает он.

— Разумный, — киваю я. — А зачем вам вообще жена?

Он не отвечает сразу, и вот это уже неожиданно. Потому обычно он отвечает всегда и сразу. На все.

— Это часть жизни, — наконец говорит он.

Я хмыкаю.

— Очень вдохновляюще.

Он не реагирует, но я не отступаюсь.

— Ну серьезно, — смотрю я на него. — Вам так трудно ответить честно?

Он молчит еще секунду.

— Определенный этап. Стабильность. Порядок в личной жизни.

Я откладываю нож и смотрю на него.

— Это не ответ. Это похоже на текст из резюме.

Он чуть щурится.

— А вам какой ответ нужен?

— Человеческий, — просто говорю я. — Вот я, например, хотела замуж, потому что любила. Ну, думала что любила. И думала, что он тоже. Оказалось — нет. Оказалось, я просто была удобной, — я снова берусь за нож. — Глупо, да?

— Предсказуемо, — говорит он.

Я оборачиваюсь.

— В смысле?

— В том смысле, — спокойно отвечает он, — что вы поставили чувства выше анализа. И получили закономерный результат.

Я смотрю на него.

— То есть вы считаете, что я сама виновата?

— Я считаю, — говорит он, — что чувства — ненадежный инструмент. Они искажают картину. Человек видит то, что хочет видеть, а не то, что есть.

Я некоторое время молчу. Режу. Потом говорю:

— А вы, значит, считаете, что лучше искать вторую половину, опираясь лишь на логику и подходящие параметры?

— Так удобнее, понятнее и без лишних… осложнений.

— Это очень прагматично, но… если честно, грустно, — вздыхаю я.

Он чуть наклоняется вперед.

— Люди сходятся, влюбляются, потом начинают выносить друг другу мозг, потом кто-то кого-то предает. А затем — слезы, развод, дележка, ненависть.

И добавлет спокойно:

— Я в этом участвовать не собираюсь.

О, как.

Я сдвигаю нарезанные овощи с доски в миску.

— А вы вообще когда-нибудь были влюблены?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Я смотрю на него внимательно.

— Вы это говорите так, как будто гордитесь.

— Я говорю это просто как факт, — отвечает он. — Без оценки.

Я откладываю нож.

— Я правильно поняла, что вы просто приняли такое решение для себя — не влюбляться? Потому что от этого бывает больно?

Он молчит.

— Я угадала?

Повисает долгая пауза. Он смотрит куда-то мимо меня.

— У моей матери, — говорит он наконец, — была… большая любовь.

Он усмехается — коротко и неприятно.

— Так это, вроде как, называется.

Я молчу.

— Она любила отца. Очень. А он этим пользовался.

Его голос ровный, но пальцы вдруг сильнее сжимаются на столешнице.

— Изменял. Врал. Исчезал. Возвращался. А она все это терпела, потому что "любила". Страдала. Прощала. Снова терпела. И снова страдала.

Я не говорю ничего. Просто жду.

— Я насмотрелся на это достаточно, чтобы сделать выводы.

— Какие?

Он смотрит на меня прямо.

— Что любовь — это уязвимость. Кто любит сильнее — тот всегда проигрывает, — он смотрит на меня, чуть изогнув уголок рта. — А я проигрывать не люблю.

Я молчу секунду.

— А вы не думали, — говорю я тихо, — что ваш отец просто был не тем человеком? Что дело не в любви как таковой, а в нем?

— Возможно, — говорит он. — Но результат один и тот же.

— Нет, — качаю я головой. — Не один и тот же. Результат зависит от людей.

Он смотрит на меня с легким скепсисом.

— Красивая теория.

— Не теория, — говорю я. — Я вот тоже думала, что Женя меня любит. Не любил. Но дело в нем, а не в любви.

— Вы все равно пострадали.

— Пострадала, — соглашаюсь я. — Но знаете что? — я смотрю ему в глаза. — Я бы не хотела, чтобы этого не было. Потому что когда любишь — ты живешь. По-настоящему. Даже если потом больно.

Он молчит долго.

— Вы идеалист, Лебедева.

— А вы трус, — говорю я тихо.

Он резко смотрит на меня.

Я не отвожу взгляд.

— Не в плохом смысле, — добавляю я. — Просто вы боитесь. И строите вокруг себя все это, — я неопределенно машу рукой, — чтобы не чувствовать. Но это же не значит, что вы не чувствуете. Правда?

Он смотрит на меня так долго, что мне становится не по себе.

Мне даже кажется, что воздух между нами стал плотнее.

Он делает шаг вперед, а я не отступаю. Хотя стоило бы. Наверное.

— Вы сейчас лезете туда, куда не надо, Лебедева, — тихо говорит он.

У меня мурашки бегут по коже от этого голоса.

— А вы боитесь, что я что-то там увижу? — так же тихо спрашиваю я.

Его взгляд резко тяжелеет. Вот прям на глазах.

Черт.

Я вдруг очень остро осознаю — мы стоим одни. Ночью. На его кухне.

И между нами сейчас вообще нет ничего похожего на нормальный разговор начальника и подчиненной.

— Вы слишком много себе позволяете, — произносит он хрипло.

Он смотрит на мои губы. Я это вижу.

И сердце тут же начинает колотиться где-то в горле.

Господи…

— А вы слишком много командуете, — выдыхаю я.

Он делает шаг ко мне, и теперь между нами почти нет воздуха. Я чувствую, как его горячее дыхание касается моей кожи.

И от этого у меня окончательно сбивается пульс.

— Вы специально меня провоцируете? — тихо спрашивает он.

Я судорожно втягиваю воздух.

Потому что ответ на этот вопрос сейчас… вообще-то да. Но сказать это вслух — все равно что прыгнуть с крыши.

Его взгляд снова опускается на мои губы.

Кровь приливает к щекам от смущения и…

Я нервно закусываю губу и замечаю, как у него тут же темнеет взгляд.

Черт…

— Это очень плохая идея, — хрипло говорит он.

А в следующую секунду он резко притягивает меня к себе за талию.