Глава 1

На похоронах лорда Соделя четыре года назад я плакала так, как не плакала на похоронах собственного отца.

Только тогда я вдруг поняла, что по-своему любила его, любила, как никого другого. Впрочем, лет с шести, когда умер отец, мне особо и некого было любить. Я была уже довольно сознательной девочкой, чтобы понимать, что всё в нашей с матерью жизни круто изменится, и перемены внушали страх, но именно из-за ухода близкого человека я почему-то не особенно грустила. В моей памяти родной отец, один из мелких, небогатых и незнатных дворян, военный невысокого чина, остался очень суетливым, вечно занятым человеком. Мы очень мало общались — наверное, ему казалось, что ребёнком, особенно дочерью, должна заниматься мать.

После ухода отца из жизни гойда Варая осталась одна — ни бабушек, ни дедушек я не знала, вероятно, они, как и другие возможные родственники, давно уже покинули этот свет, и одиночество, полная неприкаянность и грозящее безденежье привели мать в состояние полнейшей потерянности. Я помню, как рыдала она на похоронах, всё ещё молодая и очень красивая, как билась, завывая, у гроба, как хватала меня за руки и тащила в свежевыкопанную яму, уговаривая прыгнуть туда вместе и разделить участь отца — эта её истерика напугала меня до ужаса, до заикания, от которого я с грехом пополам избавилась только ближе к двенадцати годам. Так или иначе, в могилу мы не прыгнули — нашлись добрые люди, оттащившие обезумевшую вдову и кое-как приведшие её в чувство, но кладбища и и тёмные пустые ямы ещё очень долго снились мне в детских кошмарах, от которых я просыпалась по ночам.

Через год после смерти отца нам перестали платить положенную военную пенсию по потере кормильца, а ещё через десять месяцев мать была вынуждена выставить на продажу дом. Скудные сбережения подошли к концу, правда, она занималась шитьём, но клиентов было немного, и доходы никак не покрывали расходы.

Встречая немногочисленных заинтересовавшихся домом, мать не могла сдержать слёз, чем отпугивала возможных покупателей. Я, в силу малолетства, равнодушная к подсчёту необходимых для нашего выживания средств, тихонько радовалась тому, что переезжать не придётся — крепкий двухэтажный особнячок с пышным, хотя и неухоженным садом мне нравился. И то, что мать не имеет возможности платить за школу, куда восьмилетняя почти неграмотная дочь непременно должна была ходить, — тоже. Правда, единственная оставшаяся с нами служанка, помогавшая по хозяйству, потихоньку учила меня читать, писать и считать.

Уроки чтения и письма мне не нравились — в нашем доме не было детских, понятных для меня книг, а тексты, которые диктовала мне старая гойда Арма, были сплошь из «Летописей о сотворении», написанные тяжёлым устаревшим языком. А вот цифры я с детства любила. Они меня завораживали. Такие надёжные, такие… постоянные и ясные, лишённые какой-либо двусмысленности. Похожие на тайные знаки. С цифрами я любила играть, придумывая задачки для себя же самой. Лепила их из комьев влажной глины на заднем дворе. Просто складывала и вычитала в уме, чтобы успокоиться.

В один прекрасный день очередной покупатель пришёл посмотреть дом, и я привычно спряталась за большим креслом в гостиной. Это был высокий, чуть рыхлый мужчина со строгим, каким-то квадратным лицом, пышными усами и внимательным колючим взглядом. В отличие от прочих «претендентов» он пришёл не один — у его ног стояла довольно крупная поджарая собака с длинными висячими ушами, шелковистой, кремового цвета шерстью и пушистым хвостом. Животных мы с матерью не держали, разве что кур, да и те перемёрли от какой-то птичьей хвори прошлой зимой, и я с детским восторгом уставилась на красавицу из своего укрытия. О чём говорили мужчина и уже привычно всхлипывающая, причитающая что-то мать, я не слышала, уверенная, что всё пойдёт, как обычно: слёзы матери, переходящие в сдавленные рыдания, общая неловкость и скорый уход случайного гостя.

Смирно стоявшая у ног хозяина собака посмотрела на меня умными шоколадными глазами. Я тихонько похлопала по подлокотнику кресла — раз, другой, третий. И животное послушно подошло ближе. Я не испытывала страха, когда влажный нос ткнулся мне в ладонь — только сожаление, что мне нечем угостить зверя. Разве можно бояться собак? Вот людей я побаивалась, да.

— Ну-ка, кто тут у нас? — раздался гулкий бас над головой, и я, потерявшая бдительность, вжалась в пол. Мужчина склонился надо мной, одной рукой он ухватил псицу за ошейник, неприметный в густой шерсти, а другой неожиданно ласковым движением погладил меня по голове.

— Дочка, — отозвалась откуда-то мать. — Пуганая, дикая, как перепёлка, и не подойдёт к людям.

— Перепёлочка, — протянул нараспев мужчина, вроде бы добрый на первый взгляд, но отчего-то его голос вызвал во мне нервную дрожь. — Красивая у тебя дочка, гойда Вария, а годов так через пять какая будет…

«Красивая» я слышала с тех пор часто, даже слишком часто. Для меня это стало не похвалой, а, скорее, укором, даже проклятием.

Очень быстро, неприлично быстро гойдел Лихаэр женился на матери, и моя жизнь снова круто изменилась. Вероятно, в лучшую сторону, хотя — как посмотреть.

К дворянам мой отчим не принадлежал, о чём мать непременно зло и саркастично напоминала ему и мне во время своих всё более частых алкогольных возлияний. Не дворянин, но весьма обеспеченный человек, он совершил неплохую сделку, заключив этот брак — дом, по сути, достался ему бесплатно. Своё состояние мой новоявленный отчим сколотил на весьма популярных среди знати охотничьих собаках. Именно под эти нужды он и присмотрел наш запущенный, но просторный сад — многочисленные пустовавшие подсобные помещения были переделаны под тёплый и просторный питомник и площадку для выгула. Дело гойдела Лихаэра процветало — очередь на дорогостоящих щенков была расписана на пару лет вперёд. Мать не помогала ему, но и не мешала, бродя по дому, как приведение — бледная, с впалыми щеками и синяками под глазами, с кислым запахом изо рта и мутным равнодушным взглядом. Периоды этих её хаотичных брожений сменялись затишьями, когда она и вовсе пропадала из виду — повзрослев, я стала понимать, что это означает. То ли мучимая виной за повторный брак и предательство отца, то ли просто поддавшись постыдной слабости, она постепенно спивалась, и в моей жизни никакого участия не принимала.

Зато гойдел Лихаэр принимал. Более чем.

Он следил за моим питанием, здоровьем и гардеробом, устроил в школу, несколько лет подряд нанимал гувернантку на те дни, которые я проводила дома. Он обращал внимание на мои успехи в учёбе, особенно — в математике, хваля их и всячески поддерживая, давая понять, что подобная «изюминка», обычно несвойственная молодой девице, ему чрезвычайно нравится. Думаю, я могла бы привязаться к нему, потому что, как и любой ребёнок, не могла не тянуться к заботящемуся о нём взрослому, но отчим пугал меня своей непробиваемой прагматичностью и расчётливой рациональной жестокостью. Не раз и не два я видела, как он самолично топит в питьевой лохани негодных нестандартных щенков. Не раз и не два я замирала от ужаса и острой недетской жалости, тайком обворачивая тряпками их маленькие, выброшенные в мусорную кучу тельца, чтобы потом закопать на заднем дворе.

А ещё меня отчего-то пугало до дрожи, как ласково и в то же время задумчиво, оценивающе он на меня смотрит. Не только жестокость, но и ласка, и забота гойдела Лихаэра были от и до выверенными, расчётливыми.

Собак он растил на продажу.

А чужую девчонку растил для чего?