Глава 46

Я на втором этаже. Не у матери — запах мёртвого тела там был слишком силён и успел впитаться в мебель и ткань. По словам служанки, обнаружили смерть не сразу — просто некому было, и пролежала оно не менее двух дней. Так что сейчас я находилась в комнате, некогда бывшей моей детской, там, во всяком случае, можно было дышать. Как ни странно, но в ней единственной почти ничего не изменилось со времени моего отъезда. Насколько я могла судить, многие вещи пропали — были выброшены или проданы, так ли это важно? — но мои личные остались нетронутыми.

Губы касаются щербатого края кружки. Вкуса напитка почти не ощущаю, но горячие бока кружки греют озябшие пальцы, дымок согревает лицо.

Мать похоронили вчера. А ведь лорд Авертер именно вчера предлагал мне её навестить… Возможно, я могла бы успеть. Изменило бы это что-нибудь? Её нашли три дня назад. А похороны… В чём-то я разделяла точку зрения своего хозяина: прощание с мёртвым телом, обитавшая в коем некогда душа уже отправилась к Изначальному, было не так уж и важно, и ничего уже не могло изменить. А что — могло? И могло ли…

Незнакомая мне служанка, как выяснилось, оказалась невесткой нашей старой гойды Армы, мастерицы на все руки, которая в силу возраста и болей в ногах последний год редко выходила из дому. Невестка её постоянно в доме не работала, а приходила раз в одну-две недели — немного прибраться, постирать, приготовить ужин гойделу Лихаэру… При упоминании об отчиме меня передёрнуло. Хорошо, что его сейчас не оказалось в доме.

Сперва насторожённая, несколько минут спустя служанка разговорилась и даже приготовила мне чаю. Псарни при доме действительно уже не было: почти сразу после моего отъезда случился пожар, огонь чудом почти не затронул дом, сгорела только псарня. Гойдел, получив за мой контракт более чем солидное вознаграждение, не стал её восстанавливать.

Я слушала и кивала. Потом так и не представившаяся женщина извинилась и ушла, а я всё сидела на краешке кровати, не в силах подняться и уйти. Меня ждал лорд Авертер, и мне не нужно было наследство, которого наверняка и не было — сомневаюсь, что мать успела составить завещание, вряд ли эта мысль, как и мысль обо мне, хоть раз посещала её, а ушлый отчим явно всё уже прибрал к рукам. Да и что толку мне было с этого старого дома, с этих старых вещей?

Пожалуй, перед уходом — окончательным уходом, возвращением в замок Бэкхеймов — мне хотелось поймать, отыскать в закромах памяти хоть какое-то хорошее воспоминание. Я отставила чашку на маленький столик у кровати, где уныло смотрел в потолок засохшим воском пыльный подсвечник, и принялась бестолково ходить по комнате: от окна к двери, от стены к стене.

На тихий скрип двери обернулась едва ли не прыжком, перепугавшись до смерти. Однако тут же узнала нерешительно заглядывавшую в комнату женщину и облегчённо выдохнула. Сделала шаг навстречу — и тут же остановилась. Опомнилась.

Я уже не та маленькая и, несмотря ни на что, относительно невинная Рими, за которой между делом присматривала старая Арма. Я — женщина для утех, любовница знатных господ, и мне было прекрасно известно, как простые благонравные гойды относятся к таким, как я. Но сейчас на сморщенном, как печёное яблоко, лице своей старой знакомой я не видела и следа презрения, неприязни или чего-то такого. Напротив — гойда Арма, убедившись, что в комнате действительно нахожусь я — и одна, довольно шустро, хоть и прихрамывая, подошла ко мне и обняла заметно ослабевшими руками, а я застыла на месте, совершенно потрясённая этой непривычно бескорыстной и тёплой искренней лаской. На глаза навернулись слёзы, и, пытаясь их сморгнуть, я уткнулась в плечо гойды Армы носом, на несколько мгновений забыв обо всём и наслаждаясь этими объятиями человека, которому ничего от меня не нужно.

* * *

Что ж, мне требовалось хоть какое-то доброе воспоминание о детстве, и я его получила. Вспомнила, как Арма рисовала чуть подкрашенным клейстером цифры в самых различных уголках дома, а я, ещё совсем маленькая, носилась, отыскивая их по порядку… Пожалуй, можно было сказать, что именно тогда — ещё до того, как мать окончательно закрылась от внешнего мира в своём пороке, до того, как гойдел Лихаэр перешёл грань дозволенного в обращении с маленькой, зависимой от него девочкой — я действительно частенько бывала относительно счастлива.

Гойда Арма, хоть и подрастеряла здоровье — мне повезло, что Микэла, так звали невестку, встретила её у самых ворот, а иначе ушла бы отсюда прежде, чем медлительная старушка добралась бы до дома вообще и второго этажа в частности. Она охала и ахала, но задавала куда меньше вопросов, чем я опасалась, и наш короткий и малоинформативный разговор не разворошил никаких ям в моей душе: Арма меня не упрекала. Ни за отсутствие на похоронах, ни вообще за мою грешную жизнь. Ничего особо нового рассказать она не могла: год за годом состояние матери ухудшалось, медленно и неуклонно, и в её смерти, связанной с сердечной хворью, не было ничего настораживающего.

— Пора мне, гойда Арма, — наконец не без сожаления сказала я. — Надо… возвращаться.

— Ох, девочка, а я о главном-то и забыла! — вдруг подскочила служанка. — Голова моя дырявая, сейчас упустила бы тебя, так потом вовек бы себе не простила! Вария-то о тебе не забывала, хоть ты и иначе считаешь.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, а сама подумала: не забывала, разумеется. Деньги-то она от меня получала…

— Видишь ли… — Арма понизила голос и даже оглянулась, словно ожидая каких-то неведомых подслушивающих врагов, спрятавшихся то ли в платяном шкафу. то ли под кроватью. — Хозяин-то, гойдел Лихаэр, жадный дюже, деньгами особо её не баловал. Так что она тебе подарок передала через меня, украдкой. Тайком, попросила у себя припрятать, ещё года два назад. Наверное, чего-то такого она и ожидала — что ты приедешь, а её уже не станет, — пожилая гойда всхлипнула. — Но я в дом-то свой не потащила, у меня там хранить негде, да и ты знаешь, сколько у меня всякой прохиндеистой родни! Проходной двор да и только, никак ещё украдут… Так что я тут спрятала, отчим-то твой, лиходей настоящий, много чего продал, а твою комнату не трогал, боялся, видать, того знатного лорда, с кем ты тогда уехала… Ох, и проклинала я его тогда! Лорд твой хоть тебя не обижает, а? Грех какой, ну да что уж теперь.

Говоря всё это, старушка проковыляла к моей кровати и стала аккуратно снимать и складывать стопочкой постельное бельё, а потом самозабвенно копаться в матрасе, точнее, под ним.

— Не обижает, — чуть помедлив, сказала я. Действительно, пожилой женщине совершенно незачем знать, что «знатного лорда» давно уже нет в живых. — Всё нормально, Арма. У меня всё в порядке.

— Вот и хорошо, — она поднялась, торжествующе помахав в воздухе небольшим мешочком. — Теперь и мне помирать не страшно, выполнила Вариин-то наказ, дай ей Изначальный покой… Сильно она твоего отца-то любила, да видишь, как жизнь сложилась. Не к добру такая любовь, не дар это Творца — наказание уж скорее.

— Не надо помирать, рано ещё, — я протянула руку и взяла маленький свёрток. — Что это, Арма?

— Откуда ж мне знать⁈ Я не смотрела, хозяйка не зря мне доверяла!

Я стала осторожно разворачивать ткань и едва сдержала изумлённый вздох: на тонкой, словно бы истлевшей чёрной материи сверкнула зеленью овального камня изысканная серебряная подвеска. Чернёное серебро, красивая, но строгая, можно даже сказать, мужская вещь. На руке она казалась особенно тяжёлой и неестественно холодной. Огранённый камень глубокого цвета сочной зелени казался таким… настоящим, хотя в камнях я разбиралась плохо и кроме изумрудов вряд ли бы назвала какой-нибудь зелёный камень, да я даже в купленных мне лордом Соделем драгоценностях не могла бы с уверенностью назвать камни! Но откуда у матери могла взяться настолько дорогая вещь? Не могла же она купить её на посланные мною деньги? Хотя… Я повертела подвеску в руках, камень, словно изысканный холёный плод, обвивали ажурные серебряные побеги. Вещица не казалась новой, напротив — наблюдались небольшие потёртости с краёв, явно оставленные временем. А когда я перевернула подвеску, то увидела на оборотной стороне какие-то буквы.

— Р… и… м… и… — последняя буква как раз приходилась на такую вот потёртость, но и так было понятна. — Арма, откуда это взялось? Мать сделала гравировку с моим именем? Но зачем⁈

— Я-то не знаю, — пожилая женщина грузно поднялась с кровати. — Понятия не имела, что у неё есть что-то такое, Рими. Но одно несомненно — она думала о тебе, вспоминала. Хотела сохранить, передать тебе хоть что-то. Могла и заказать у кого-то, чем Чорай не шутит.

Могла-то могла, но и буквы казались мне давними, а не двухлетней давности и даже не пятилетней. Не рискнув отчего-то надевать подвеску на шею, я снова завернула её в тряпку и сунула в карман. Арма обняла меня напоследок — мне так хотелось задержаться в этом мгновении, ещё погреться в её руках, но я, конечно, не стала её удерживать.

«Ещё пара минут», — сказала я самой себе и подошла к окну, уткнувшись лбом в холодное стекло. Ещё пара минут — и всё. Впереди замок Бэкхеймов, до завершения солнечной фазы остаётся всего-ничего — меньше двух недель. А ведь мне даже некому будет передать появившуюся у меня драгоценность. Может быть, Лиоке? Пусть продаст, а на вырученные деньги её сестра, та, что работает в одном из столичных борделей, возьмёт себе отпуск и проведёт побольше времени со своим ребёнком.

Чья-то рука легла мне на плечо, и я в первую секунду даже обрадовалась — Арма вернулась. А потом почувствовала тяжёлый и резкий запах алкогольных паров, и гораздо более сильные, чем у старушки, руки стиснули меня и развернули к себе, как какую-то вешалку. Гойдел Лихаэр, мой отчим, расплывшийся и располневший, но, безусловно, узнаваемый, смотрел на меня пьяными вишнёвыми глазами с тем самым выражением, которое до судорог пугало маленькую Римию девяти-восьмилетней давности, той поры, когда она ещё не убедила себя, что ей всё равно.

— Явилась, перепёлочка моя… А я скуча-ал, — хрипло сказал гойдел и вдруг дёрнул меня на себя, обнимая так же порывисто, как и гойда Арма. Вот только его ладони лихорадочно и торопливо елозили по моему телу, задирая платье, а я словно окаменела, не в силах пошевелиться или сказать хотя бы что-то.

Сказать, что я не хочу.

* * *

Не знаю, сколько я так стояла, не шевелясь, ощущая навалившегося на меня мужчину остро — и одновременно словно сквозь пелену душного обессиливающего равнодушия. Гойдел Лихаэр был пьян, очевидно, не первый день, иначе вряд ли бы он потерял контроль над собой — в здравом уме он вряд ли позволил бы себе покуситься на движимое законное имущество лордов Бэкхеймов. Сдерживался же он столько лет ради своей наживы.

Впрочем, на самом деле этот человек мало напоминал моего отчима, порочного и распущенного, безусловно, но, с другой стороны, расчётливого и хладнокровного. Сейчас передо мной стояло опустившееся существо с мутными тёмными глазами, всё ещё сильным, даже мощным телом, но, казалось совершенно оторванное от реальности.

— Перепёлочка моя… Красавица, — прохрипел куда-то мне в шею отчим мягкими мокрыми губами. Это было ещё противнее, чем с лордом Мизертом, гойдел Лихаэр мне даже страха не внушал, одно бесконечное парализующее отвращение.

Мысль о лорде Мизерте неожиданно встряхнула меня, словно заставив вспомнить, кто я такая. Как минимум, человек, который уже один раз набрался смелости поспорить с собственной участью. Чего я жду сейчас? Что это пьяное животное изнасилует меня прямо здесь и сейчас? Что кто-то опять поможет мне, тот же лорд Авертер? А если не поможет? Не успеет? А если, как водится, решит, что я сама виновата?

Воспоминание о нём окончательно стряхнуло оцепенение. К тому моменту гойдел почти повалил меня на кровать, я чувствовала её острый бортик оголившейся голенью. Наши весовые категории были слишком неравноценны, на кровать опускаться было ни в коем случае нельзя, и я пнула гойдела по ноге, обмирая от страха — первый раз в жизни я подняла на кого-то руку. Вернее, ногу. Это был слабый удар, и отчим его даже не заметил. Слюнявый, дурно пахнущий рот ткнулся в мой, я взвыла и вцепилась зубами в этот самый рот, прокусывая липкую мякоть кожи. Рука нащупала стоящий на тумбочке небольшой, но тяжёлый подсвечник — и, подвывая от страха, я опустила его на голову мужчины так, что у меня чуть запястье не хрустнуло.

Вопреки ожиданиям он не рухнул замертво у моих ног, даже сознание не потерял, но ойкнул — и отступил от меня, потирая лохматую нечёсаную голову, глядя скорее с недоумением, чем со страхом или злостью. Прокушенная мною губа неравномерно распухла, а из разбитого лба медленно текла тоненькая струйка крови. Подсвечник выпал у меня из руки.

— Эй… — гойдел снова сделал шаг ко мне, больно ухватил за плечо, а я рванулась и ударила его по лицу, на этот раз кулаком, неумело, но отчаянно, так, что, наверное, мне было куда больнее — кисть моментально жалобно заныла.

— Не смейте меня трогать, — зашипела я, даже не ожидая, что у меня может быть подобный голос. — Никогда больше не смейте меня трогать!

Отчим мотнул головой, будто не понимая, откуда доносится звук, не понимая смысла произнесённых мною слов, но всё же взгляд его слегка прояснился.

— Я всё помню, — так же тихо, отчётливо и яростно продолжала я, поправляя бельё и платье. — Я всё помню, вы никогда не имели право ко мне прикасаться. Не имели права трогать ребёнка. Спаивать мою мать. И сейчас этот дом будет моим. Вы поняли? Вы не будете жить в доме моей матери. В моём доме. Довольно. И вы больше никогда меня не тронете!

Несмотря на то, что осоловело-растерянное выражение с лица отчима так и не сошло до конца, он утёр рукой сочащуюся кровь и посмотрел на свою перепачканную ладонь — а потом на меня — уже совсем осмысленным взглядом.

— Да что ты можешь… Шлюха, — неожиданно ровным голосом ответил мне он. — Красивая, да. Но всего лишь шлюха.

Я открыла было рот, чтобы снова зашипеть, закричать, и рука опять непроизвольно сжалась в кулак, вызвав болезненную гримасу на лице — и вдруг меня отпустило. И ярость, и обида, и какая-то другая, затаённая внутренняя боль — всё это схлынуло, оставляя за собой незнакомое мне прежде спокойствие. Я обошла стоящего перед собой человека и вышла из комнаты, ни на секунду не сомневаясь, что он за мной не пойдёт.

Не оглядываясь.

Спустилась вниз, не глядя по сторонам. Если я останусь жива по истечении этой солнечной фазы, то получу наследство, разорву контракт и сделаю то, чем только что грозилась — попробую обратиться к нотариусу и вернуть себе дом матери. А если нет… ничего уже не будет иметь значения.

Лорд Авертер, как и обещал, ждал меня в экипаже, прикрыв глаза. Я распахнула дверцу — рука снова протестующе заныла.

— Поехали, — сказала я, даже не дав себе возможности полюбоваться его лицом, оставив вежливое обращение.

Он не спал и открыл глаза мгновенно. Явно собирался сказать что-то саркастичное — но резко осёкся, увидев, в каком виде и состоянии я нахожусь. Волосы растрёпаны, глаза, наверняка, блестят, щёки пылают.

— Что случилось? — резко спросил лорд Авертер и вышел из экипажа.

— Ничего. Я решила все свои вопросы. Нужно возвращаться.

— Почему так долго? Вы поговорили с матерью?

— Мать умерла несколько дней назад. Поехали.

— Умерла? Леди Римия… Я соболезную вам, это всё… — он вдруг увидел мою ладонь с полоской содранной кожи, и я буквально всем телом почувствовала, как от него повеяло холодом.

— Что случилось? Римия, не вынуждайте меня…

— И не собираюсь, — устало ответила я, прислоняясь к экипажу. — Можно мне сесть?

Он, наконец, подвинулся, пропустил меня вперёд, а потом сел сам — но не стал отодвигаться на другой конец сидения, напротив — осторожно взял мою руку и стал разглядывать ранку.

Врать я не стала.

— Мой отчим был пьян. Попытался схватить меня… Одним словом, ничего особенного. Ничего нового. Всё обошлось.

— Почему вы меня не позвали? — глухо спросил лорд Авертер. — Я бы… Чорай, надо было идти с вами, почему вы сразу не сказали, что…

— Я должна была сама, — невнятно ответила я. — Хотя бы раз в жизни. Я сама до этого… я как будто ничего вообще сама до этого не делала.

Некоторая воинственная эйфория окончательно уступала место опустошению.

— Если бы я знал, что в вашем доме есть опасный для вас человек… Он вас… обижал в детстве? Бил?

— Если бы, — я усмехнулась, а лорд Авертер понял и вспыхнул, но я всё равно закончила. — Он растил из меня шлюху. С самого детства. Учил… понемногу. Всякому. И успешно вырастил. Все остались довольны.

Лорд Авертер сжал зубы, и я вдруг испугалась, что он этого так не оставит, и мы вообще сейчас никуда не поедем. А потом подумала — может, оно и к лучшему? Матери больше нет. Я могу не опасаться ничего, как бы дальше всё не сложилось.

— В любом случае, сейчас делать ничего не нужно. Давайте вернёмся в замок. Пожалуйста.

Воздух в экипаже словно сгустился, и я, не зная, как разрядить обстановку, неловко положила руку лорду Авертеру на плечо. Он то ли не обратил внимания, то ли решил не обращать, но руку мою не стряхнул, однако странным образом дышать стало легче.

— Не говорите так. Вы были ребёнком, и никто не имел права…

— Но вы же тоже так думаете. Все так думают.

Экипаж, наконец, тронулся, и я была рада, что теперь моя дрожь не так очевидна.

— На самом деле… несмотря ни на что, я не думаю о вас плохо, Римия.

— Ну, да, — опустошение нарастало, пережевывало меня. — Вы вообще обо мне не думаете.

Лорд Авертер посмотрел на меня. Странно. Его тёмный кофейный взгляд был странным.

— Хотел бы я, чтобы это было так.

Не знаю, что произошло дальше, точнее, я не смогла бы объяснить — как. Лорд Авертер сидел близко, и меня словно качнуло ветром, сначала я прижалась боком, а затем приподнялась, потянулась к нему — а он не успел отреагировать, оттолкнуть меня — не успел. Я прижалась к его губам, обхватывая руками за плечи.

Наверное, после всего сказанного и произошедшего, он просто не мог оттолкнуть меня, подтверждая тем самым всё то, что только что опровергал. Я боялась подумать о чём-то большем. Я боялась его, его резкости, обидных слов, презрения и равнодушия, но…

Но страхи отошли на второй план, на первом было только жгучее отчаянное желание его касаться. Прочувствовать до мельчайших подробностей упругость плотно сомкнутых губ, раздвинуть их своими, попробовать на вкус. Всё то, что было так трудно облечь в приемлемые слова, всё то, что по отдельности было таким обыденным: губы, язык, влажная мягкость соприкосновений, — превращалось в нечто цельное, смесь непередаваемых пьянящих ощущений. Лорд Авертер промедлил всего несколько секунд, прежде чем попытался отодвинуть меня, но попытался слабо. Неубедительно. Недостаточно. Его сомнения, его неуверенность, его неопытность ощущались мной так же отчетливо, как привкус кофе и карамели. То, как он мне уступал. Его желание, с которым он боролся без особого шанса на успех. Моя власть над ним.

— Всё. Хватит, — сказал мне лорд Авертер, пытаясь восстановить дыхание, а я едва сдержалась, чтобы не расхохотаться ему в лицо. Мне не было смешно. Меня трясло от подступающей истерики.

— Не хватит, — сказала я. — Ещё.