Глава 71

Гойдел Самук тянет меня за руку, и я, улыбаясь, иду за ним. Глаза у меня завязаны, и я ожидаю сюрприза. Свадебная белая вуаль трепещет на ветру, как парус корабля. Чувствую себя парусником на волнах, отправляющимся в дальнее путешествие. Путешественникам в начале пути свойственно испытывать тревогу, верно?

Вдыхаю полной грудью запах цветов и ягод, слышу детский смех: мои воспитанники, мои ученики, с большинством из которых я подружилась, провожают меня. Мягкое прикосновение лепестков к обнажённым рукам: если свадьба приходится на конец весны, у нас принято обсыпать молодых супругов и путь перед ними лепестками цветущих яблонь и вишен. Ещё мягче касаются кожи тёплые солнечные лучи.

Постепенно приветливые и радостные голоса стихают, и я понимаю, что мы остались совсем одни. Руки Самука, чуть-чуть неуклюжие, но сильные, неловко расстёгивают пуговицы платья за спиной, и я выдыхаю. В моём воображении кругом расстилается море, и по волнам плывут огромные цифры, похожие на лебедей. Бесконечное множество цифр.

Пышное свадебное платье спадает на пол, чужие руки умело ласкают грудь, губы касаются шеи, спускаются по позвоночнику, как по лестнице, до поясницы. Медленно-медленно, благоговейно, как и всегда, Самук разворачивает меня к себе…

И я слышу его крик, дикий, нечеловеческий крик ужаса. Сдёргиваю повязку с глаз: Самук сидит на земле, пятясь, отползая от меня всё дальше и дальше, а его лицо перекошено, словно от увидел истинный лик Чорая в кровав пене адового моря. Я опускаю взгляд — и вижу чёрную змею, свернувшуюся в клубок на моём животе. Её подрагивающий хвост обернулся вокруг моей талии.

Живую. Холодную и тяжёлую — я начала её чувствовать, как только увидела. Я знаю, что тоже должна испугаться, но вместо этого мне хочется расхохотаться. Змея ползёт по моему телу, обвивая кольцами, сдавливая так, что нечем дышать, и я просыпаюсь, задыхаясь то ли от боли, то ли от смеха, а моя подушка всё ещё влажная от недавних слёз.

* * *

— Рими… — Самук смотрит на меня, и его взгляд чуть более печальный, чем полагается счастливому жениху. Или мне так только кажется…? Всё дело в том, что я чувствую себя виноватой, чувствую себя предательницей, запутавшейся в себе. Слова Авертера, жесткие, слишком похожие на правду, продолжают звучать в моей голове. Невольно я кладу руку себе на живот. Рисунок не ощущается, не болит, за три прошедших дня краска в самом деле поблекла, из чёрной став бледно-серой. Картинка не отличалось той чарующей детальностью, как у самого Авертера, но тоже была хороша. — Рими, ты последнее время сама не своя.

Какое точное замечание. Действительно, не своя.

— Может быть… — Самук вздыхает, а я прячу лицо за кружкой чая. Мы сидим в гостиной его дома, родители деликатно ушли в другую комнату. Тут удобные кресла, накрытые вязаными пледами с забавными круглыми подушечками на сиденьях, вкусный ароматный чай с молоком, забавные коврики с бахромой на полу, огонь в камине, а на веранде — запах близкого леса, даже зимний лес пахнет совершенно по-особенному. Здесь хорошо было бы остаться жить, да только не мне, а какой-то другой девушке, без этой ворочающейся внутри неугомонной тоски. — Может быть, тебе стоит поговорить с санктусом Авертером?

Я давлюсь чаем.

— О чём мне с ним говорить? — выдавливаю из себя, как только получается восстановить дыхание.

— О том, что тебя тревожит. Возможно, тебе неловко обсуждать это со мной, хотя я был бы счастлив оказаться достойным твоего доверия… Но санктус — как раз тот человек, которому полагается исповедоваться, который может поддержать разумным советом. Гойдел Ривиус возвращается завтра, он добрый человек, но боюсь, несколько… простоват и неискушен. А лорд Авертер показался мне человеком весьма благоразумным.

О, да. Он более чем благоразумен. Сжимаю зубами край чашки так сильно, что вот-вот что-то одно раскрошится на кусочки: чашка или зубы.

— Послушай, — говорю я, так и не отнимая от лица спасительного кусочка глины. — Был человек, которого я очень любила. Правда, мы были знакомы совсем недолго.

— Твой муж? — с сочувствием спрашивает Самук, а я мотаю головой.

— Нет. Позже. Мы не были женаты, более того, он меня не любил, он был знатным человеком, и отношения со мной были ему не нужны. Были ему вредны. Я долгое время не желала этого признавать.

— Как так — вредны? — мой собеседник, кажется, действительно не может этого понять, а я не знаю, как объяснить, не называя имён.

— Это сложно, просто поверь на слово. Он меня избегал, но потом случилось так, что… Да, мы оказались вместе, но я поняла, что я лишаю его другого, более важного. Что из-за меня он должен пожертвовать тем путём, которым шёл раньше. Я уехала и не сказала ему, куда.

— А теперь ты жалеешь?

— Это неважно. Но, кажется, об этом жалеет он.

— И ты.

Наверное, моё молчание было яснее любых слов. Самук смотрел на меня, я чувствовала его взгляд, такой обезоруживающий и прямой. Судя по всему, своим невольным признанием я только что расторгла нашу так и не состоявшуюся помолвку. Но вернуть назад уже было ничего нельзя. И сожалений я тоже почти не чувствовала.

— Мне думается, всё просто, — наконец выговорил он. — Нужно спросить этого человека, чего он хочет.

— Он не ответит мне напрямую, — я стукнула кружкой по поверхности стола. — Неужели ты не понимаешь, в этом-то вся и беда! Кого ни спроси — никто не отвечает честно, как правило, все думают о последствиях, о предыстории, обо всяких подводных течениях, слишком много всего наносного и лишнего. Я хочу услышать ответ, но я в него не поверю. И я не знаю, что мне делать. Продолжать убегать или остаться.

— Ты усложняешь, Римия, — Самук аккуратно забрал кружку из моих рук, а потом легонько щёлкнул меня по носу. — Сама додумываешь за других, а потом терзаешься. Просто спроси. И когда услышишь ответ… Может быть, всё станет сложнее. Может, проще. Но уж точно ты получишь новую отправную точку, а не будешь мучиться неизвестностью.

— Я хотела отвыкнуть от него, — горько сказала я. — Хотела, чтобы он от меня отвык. И жил той спокойной жизнью, которая была у него до меня.

— Зачем? Посмотри на деревья, Римия. Год за годом их стволы утолщаются, наращивают кольца. Если мы срежем кору, мы не получим молодое деревце. Мы получим неполноценный раненый ствол.

— Ты такой мудрый, — хмыкнула я. А потом повернулась к нему и посмотрела в глаза. — Спасибо. Прости меня, пожалуйста. Я… ты мне очень нравишься, но не так, как, наверное, тебе бы хотелось.

— Понял, не дурак. Я всё уже понял, — Самук улыбнулся и отсалютовал мне бокалом, а глаза у него были грустные. — Поговори с тем человеком, Римия. Если нужно, съезди к нему. Я же вижу, как тебе плохо. Не волнуйся, Арлекс переживёт пару дней без тебя. Конечно, это будет почти военное положение, но…

Я щёлкнула его по носу.

* * *

Моя уверенность в необходимости разговора почти растаяла, стоило только вернуться обратно, зато опять атаковали сомнения. Спросить напрямую? Или просто подождать, если гойдел Ривиус приезжает завтра, Авертер, вероятно, покинет Арлекс сегодня же вечером. Его отъезд и будет тем самым ответом, который мне нужен, верно?

Вечером я спускаюсь на кухню выпить воды — кувшин, стоящий на полу рядом с моей кроватью, опустел. Стараюсь спускаться по лестнице бесшумно. Кухня — самое тёплое помещение, несмотря на то, что огонь в жаровне погашен, а вода, которую я судорожно глотаю, обжигая горло, кажется расплавленным льдом.

Зима идёт к концу, но окна приюта святого Арлекса покрыты причудливыми узорами инея.

Уехал Авертер или остался? Можно просто подняться к нему, постучать в дверь и… Просто спросить, как советовал Самук. И жить дальше в соответствии с полученным ответом.

Вместо этого я неожиданно для себя самой сбрасываю домашние туфли и сую босые ноги в холодные задубевшие сапожки. Набрасываю прямо на ночную сорочку зимнее пальто и тихонько выбираюсь на улицу.

Арлекс, утомлённый бурным днём, по ночам тих и спокоен — наши юные питомцы спят без задних ног, как и их уставшие наставники. На заднем дворе, заснеженном и притихшем, нет ни души, и я выбираюсь наружу. Жадный холод набрасывается на незащищенные одеждой руки, голени, голову, но я не обращаю на него внимания, стараясь разглядеть в темноте протоптанную днём тропинку.

Двери в маленькой часовне храма Изначального, располагающейся на территории приюта, открыты, и я торопливо поднимаюсь по ступенькам, сама не знаю, зачем. В небольшом тесном пятиугольном помещении темно, только у одной из стен догорают несколько скособочившихся свечек. Здесь тоже холодно, хотя не так, как на улице, и я опускаюсь на одну из скамеечек. Потрескивание дешёвых фитилей умиротворяет, и час или два спустя я принимаю окончательное решение. Может быть, уже слишком поздно. А может быть, и нет. Но я возвращаюсь обратно, ощущая совершенно непривычный покой в душе.

Налью ещё воды, а потом…

— Не спится?

От звуков его голоса я вздрагиваю, глиняная кружка выскальзывает из пальцев.

Мне очень нужно поговорить с ним, но не оставлять же на полу осколки… Ничего не отвечая, иду к углу, где хранятся старые мётлы и деревянные лопаты с изогнутым полотном.

— Испытание, — теперь в голосе Авертера звучит неприкрытая горечь. — Легко быть святым в пустыне, труднее удержаться от глотка вожделенной влаги на берегу реки. Не трогайте это, леди Римия, порежетесь.

Я смотрю на него, такого домашнего с метлой в руках, торопясь запомнить от и до. А он смотрит на меня.

— Где это вы гуляете посреди ночи, леди Римия, да ещё и почти без одежды? Бегали… к жениху?

— Вы ревнуете?

— Беспокоюсь о вашем здоровье, раз уж ваш избранник не берёт на себя эту роль. На улице холодно.

— Я просто была в часовне. Наедине с небом, хотя в чём-то вы правы, действительно очень холодно. Можно спросить вас кое о чём?

Пока он молчит, я снимаю пальто и сапоги.

— Разумеется, леди Римия. Моя обязанность как временно исполняющего обязанности санктуса приюта святого Арлекса — по возможности отвечать на вопросы, тревожащие души его обитателей. Вам обязательно стоять голыми ногами на холодном полу? Вы ходили на свидание в ночной сорочке?

— Не было никакого свидания. Вы хотите, чтобы я осталась с вами или вы хотите, чтобы я ушла? — промедление подобно смерти, и я выпаливаю слова, как созревший бешеный огурец — семена. — Вы хотите меня? Навсегда или только на время? Чего вы хотите больше — остаться со мной или в Ордене? Вы…

— Римия, вы заболели⁈ — он резко подходит ко мне, хватает за плечи и заглядывает в лицо.

— Скажите мне, пожалуйста, — я зажмуриваюсь. — Я хочу знать, что вы об этом думаете. Я хотела, чтобы вам было лучше и проще, но, возможно, я ошиблась. Чего вы хотите? Скажите мне, пожалуйста. Потому что вся моя жизнь зависит от вашего ответа.

В кухне приюта святого Арлекса становится тихо-тихо, так тихо, что я слышу, как на улице свистит ветер.

Авертер берёт меня за руку. По сравнению с моими, его руки кажутся такими горячими. Тянет за собой — и я иду. На лестнице ступеньки низкие, так что трудно споткнуться, но я бы пошла за ним вот так, с закрытыми глазами, даже по мосту шириной в палец над пропастью. Дверь закрывается за нами с негромким хлопком.

— Поговори со мной, — говорю я, не открывая глаз. — Я вела себя глупо и неправильно, и за этот год умнее не стала.

— Если бы ты не сбежала после суда, я оставил бы Орден уже год назад.

— Я знаю, в том-то всё и дело! Это была бы огромная ошибка. Ты почувствовал ответственность за меня, но мне это не нужно. Мне нужно не это, понимаешь? Год назад я была согласна на всё, что угодно. И сейчас я согласна, я люблю тебя, но ты же видишь — я без тебя не пропаду, — я открываю глаза, чтобы убедиться, что он понял. — Ты не обязан ломать свою жизнь.

— Ты опять отвечаешь за меня. Я могу принять решение сам, Рими. Я же говорил, что многое переосмыслил. И годы в Ордене дали мне многое. К тому же, судя по всему, никто не собирается швырять меня в адово море за нарушение Устава. Но и с уходом из герехтеров жизнь не кончается. А с твоим уходом…Ты хотела знать, чего я хочу, верно? Магистр был совершенно прав, что направил меня сюда. Просто я не сразу это понял. Я совершил ошибку.

— Тогда, в Хорренхайской темени?

— Орден тебя не стоит. Ничего тебя не стоит. Без тебя всё потеряло смысл, краски, вкус. Жить в этом пресном чёрно-белом мире невозможно. Ты переоцениваешь моё благородство, Рими, я далеко не так самоотвержен. Вот и всё.

Слова сказаны, и я молчу. Поверить, а потом разочароваться — стоит слишком дорого.

— А если ты потом передумаешь и пожалеешь, и всю жизнь будешь упрекать меня за то, что упустил свою настоящую жизнь? Чувства недолговечны, ты же сам меня убеждал в этом, — бестолково выдыхаю я и отступаю. Спотыкаюсь о лежащую на полу шаль. Авертер подхватывает меня и прижимает к себе.

— Чувства недолговечны, жизнь недолговечна, иногда одно заканчивается раньше, иногда другое. Вечен только Изначальный, Римия.

Не хочу, чтобы он потом винил меня в своей испорченной жизни, пошедшей наперекосяк из-за желания моего тела. Всё это я пытаюсь объяснить, но он меня не отпускает и, кажется, уже не слушает. Опускается передо мной на колени, и я капитулирую, отступая — вот только спина упирается в стену.

— Я ответил на твой вопрос?

— Не знаю, — мне неловко и странно, и я не понимаю, что и думать. — Встань, пожалуйста.

— Ответь тогда и на мой.

— Какой?

— У тебя что-то было с этим твоим женихом?

— С этого дня он больше мне не жених…

Руки Авертера скользят по моим ногам, задирая подол ночной рубашки от щиколоток до талии, а потом ловко завязывают её узлом на животе.

— Скажи.

— Что ты делаешь⁈

— Скажи.

Пальцы щекотно пробегаются по животу, ладони подхватывают под ягодицы, удерживая, а я сдаюсь, как и всегда:

— Поцелуй. Один. Больше ничего. Я пыталась тебя забыть, ничего не вышло. Что ты делаешь, прекрати! Не надо, пожалуйста!

Сама не понимаю, что говорю. Он касается моего живота лбом, а я сдавливаю зубами ладонь до ржавого вкуса крови, хотя вряд ли прокусила кожу. Что бы я ни обещала ему, себе, Изначальному, никакие слова ничего не стоят перед моими к нему чувствами. Всё как в тумане, из которого я выныриваю на пару мгновений, чтобы вдохнуть воздуха.

Я чувствую, как он целует мой живот, порывисто и страстно, словно желая стереть изображенный им же самим рисунок, и мои пальцы зарываются в его густые волосы, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть к себе.

— Не надо, встань, — не знаю, чего я хочу больше в данный момент.

Он смотрит на меня снизу вверх. Кажется, когда-то всё было с точностью до наоборот. Круг замыкается.

— Я скучал по тебе, — глухо говорит он куда-то мне в живот. — Чорай, как же я по тебе скучал…

— Не надо. Тебе будет неприятн… — я захлёбываюсь словами, чувствуя, как спускаются его губы ещё ниже, как мягко он отодвигает мою ногу в сторону, чувствуя пальцы на внутренней стороне бедра, поглаживающие тонкую чувствительную кожу, большой палец, проникающий между увлажнившихся складочек, и одновременно — втягивающие мягкую плоть губы, язык. Никто ещё не целовал меня там, может быть, потому, что никто не стремился доставить удовольствие именно мне — конечно же, мне, как им самим может такое нравится? Удовольствие все мужчины, которые были со мной, хотели получать, а не давать, но… Не похоже, что ему не нравится.

Прикосновение его губ немыслимо, слишком нежно, слишком интимно. Нереальное, незнакомое мне до этого головокружительное чувство единения, а ещё — непривычного смущения, добавляющего свою пряную острую нотку в коктейль ощущений, сводящего с ума сочетания нежности и возбуждения.

Не помню, как он стягивает брюки. Не помню, как я оказываюсь лежащей на кровати на спине, уже без сорочки, но я тяну его к себе, на себя, разводя колени в стороны и обхватывая его бёдрами, вопреки всему наслаждаясь тем, что он рядом, что мы настолько хорошо подходим друг другу, как две вложенные друг в друга ложки из одного сервиза. Мне нравится его запах, любой, вкус его кожи, то, как он меня чувствует, насколько он внимателен ко мне, к каждому движению моего тела, тому, что я могу доверять ему, раскрываться полностью. Сознание то покидает, то возвращается, с каждым толчком тела, некогда такого равнодушного и только с ним ставшего чувствительным и отзывчивым.

Живым.

«Такая любовь — не дар Творца, скорее уж — наказание», — сказала гойда Арма о моей матери. Может быть, сейчас я понимала её куда лучше прежнего, хотя, разумеется, не оправдывала. Не представляю себе, как я жила без него.

Я кладу руку на самый низ живота, словно стараясь ощутить его не только изнутри, но и снаружи. На мгновение мы встречаемся взглядами, так близко, как могут только люди, находящиеся в одной постели, и от этого взгляда, тёмного, глубокого, меня уносит едва ли не больше, чем прикосновений. Авертер отстраняется, а я тяну его на себя, пытаясь не выпустить, но он ухитряется отодвинуться, и горячее семя капает мне на бёдра.

Я совсем, совсем забыла о том, что никакого зелья от зачатия не пила уже почти год, не было необходимости, а вот он помнит о том, что нужно быть осторожным. Отпускаю его и отворачиваюсь, чувствуя странное разочарование, но он не позволяет мне уйти, наваливается сверху, оглаживая руками ягодицы, и, приподнявшись, входит вновь, резко, намеренно резче, чем нужно, а я давлю стон и кусаю его за руку. Чувствую его губы у уха.

— Ты хотела правду? Я боюсь. Я тоже боюсь, Ри-ми-я. Того, что тебе захочется чего-то такого, что я не смогу тебе дать. Кого-то другого. Разнообразия. Что ты будешь сравнивать. Что ты не простила меня. Что ты уйдёшь от меня, что ты…

— Нет, — отвечаю я на все его слова разом. — Нет, нет, нет. Всё не так. Наоборот. А если тебе станет скучно со мной? Ведь я не леди, на самом деле. Я не училась так много, как ты, я мало знаю, я…

— Ри-ми-я… Вот уж чего я точно не боюсь рядом с тобой, так это скуки. Если ты согласна. Если я тебе нужен. Даже если не нужен. Даже если ты не согласна.

— На что? — непонимающе приподнимаю голову, и Авертер легонько целует мои распухшие губы.

— Чтобы я остался. С тобой. Я не знаю, могу ли я заключать законный брак, возможно, после ухода из ордена будут проблемы с этим, но… Останься со мной. Не могу ничего тебе обещать, кроме того, что тебе никогда не придётся сажать орхидеи в саду. Я люблю тебя. Никогда ещё никому этого не говорил. Я люблю тебя.

— Ведьма чораева, — подсказываю я.

— Ведьма или ангел, — он легонько дует мне в лицо, сдувая непокорную прядь волос, лезущую в глаза. — Уже не важно. Может быть, и то, и другое сразу.