Глава 8

Утро начинается к неизменного визита к целительнице семьи Бэкхейм. Частое взаимодействие, к сожалению, не сделало наше общение более тёплым или доверительным: седовласая Сантима не любит меня. Как целительнице, ей не полагается быть брезгливой, и, тем не менее, именно брезгливость отчётливо видна на её строгом лице, когда она проводит горячими ладонями вдоль моего тела. Непосредственного соприкосновения нет, но воздух между её и моей кожей моментально раскаляется, и я чувствую это требовательное, почти агрессивное тепло. Не так уж часто я нуждалась в её услугах по-настоящему, всё-таки лорд Мизерт жил в замке не постоянно и приезжал сюда не так уж и часто, но и без каких-либо телесных повреждений контракт обязывал посещать это царство скляночек, баночек, целебных мазей и микстур постоянно. Мелкие ранки, наподобие укуса в шею капризного мальчишки Лавтура, Сантима заживляла почти не глядя.

Я выпила средство от чадозачатия, привычно, но как всегда не без некоторого внутреннего содрогания, подставила шею, потерпела пару мгновений зудящего раздражения.

— Кто у тебя сегодня? — сказала, как сплюнула, Сантима. Честно говоря, я почти ей сочувствовала — в каком-то смысле мы обе были не вольны выбирать своих пациентов.

— Лорд Викон.

— Полегче там с ним, — вдруг произнесла целительница каким-то незнакомым, чуть дрогнувшим голосом, и я удивилась: ни разу от лорда Викона я не приходила в каком-то «нетоварном» виде, это раз. А во-вторых, «полегче» или «потяжелее» — от меня вообще никак не зависело. Люди совершенно не понимали этого, а мне оставалось только кивать.

От утвердительных кивков в тех случаях, когда я была не согласна со сказанным, но ничего не могла возразить, кажется, у меня когда-нибудь отвалится голова.

* * *

К лорду Викону Бэкхейму я иду… с радостью.

Насколько эта радость вообще возможна в моей жизни. Тихонько скребусь в дверь его спальни, захожу, не дожидаясь ответа, тщательно притворяю за собой дверь, на несколько мгновений замираю на пороге, обозревая окружающее пространство.

Отец лорда Соделя лежит на кровати под толстым зимним одеялом, и это несмотря на пышущий жаром камин. Поверх тёплого домашнего костюма у него наброшен тяжелый тёмно-зелёный бархатный халат, на голове — колпак для сна. Эта торжественная тщательная старомодность меня почти умиляет.

Покрытые старческими пятнами руки сжимают старое, пожелтевшее от времени письмо, а вот лицо у лорда Викона на удивление моложавое, седина почти не тронула густые тёмные брови и усы, глаза за стёклами очков сохранили ясность. В этих круглых очках старый лорд походил на филина.

Услышав, как негромко стукнула дверь, он оторвался от чтения и улыбнулся мне, а я с разбегу плюхнулась на его мягкую просторную кровать, скинула туфли и улыбнулась ему в ответ:

— Доброго вечера, лорд Викон.

— И тебе не хворать. Рад тебя видеть, детка. Если хочешь, вон там лежит ещё одно одеяло. Ты слишком легко одета для такого морозного дня.

— На улице действительно морозно, но у вас настоящая жара. Если на полу разбить яйцо, оно сварится.

— Ну, как тебе угодно. Я-то готовлюсь, знаешь ли, к посмертным мукам. Говорят, грешников Чорай варит в огромных чугунных котлах, помешивая огромным шипастым черпаком.

— Какой ужас, лорд Викон! Не верю, что вас туда отправят, Творец не слепой.

— У каждого человека, прошедшего войну, найдётся, за что пожать Чораю его когтистую лапу.

— Разве война во имя добра и свободы не угодна Творцу? Так написано в Истинной книге.

— Никакая война не угодна Творцу, детка. Только жадным и глупым людям, прикрывающимся его светлым именем.

— В таком случае, я буду молить Изначального о том, чтобы оказаться в одном котле с вами.

— Не говори глупостей. Изначальный не смотрит на все эти людские условности, а читает в самой душе. А если он даже и ошибётся… Чорай только взглянет на твою хорошенькую мордашку и — у него лапа на тебя не поднимется.

— Прошу вас, лорд Викон… Не надо. Чем сегодня займёмся?

— Всё как обычно, детка. Те времена, когда я любил разнообразие, безвозвратно прошли.

— Люди иногда меняются, независимо от времён.

— Верно, моя маленькая мудрая Римия из Римия… — он гладит меня по голове, как кошку, и больше всего мне хочется просто свернуться клубком и задремать. Но служба есть служба, и я старательно держу глаза открытыми, чтобы не обидеть доброго старого господина.

Лорд Викон устраивается поудобнее, прочищает горло и двигает ближе к глазам сползшие на кончик крючковатого, как совиный клюв, носа очки. Берёт с прикроватной тумбы письмо, верхнее из небольшой стопки, и начинает размеренно читать:

— Светлого дня тебе, рубиновый принц из Хорренхая! Сегодня я проснулась на рассвете, не понимая, где кончается сон и начинается явь. Звезды уже погасли на небосклоне, но тонкий белый серп припозднившейся луны ещё заглядывает в окно. Я знаю, что у нас с тобой на двоих одна луна и одни сны, хотя между нами — настоящая пропасть, в которую я хотела бы упасть. Я заснула с мыслями о тебе, с ними же и проснулась, позволив себе несколько волшебных мгновений перед тяжёлым днём. Отец требует меня к себе, и мне страшно.

Текст старого пожелтевшего письма, написанного на незнакомом мне ирталийском языке, я знаю почти наизусть. Но всё равно слушаю, не сводя глаз с лица пожилого хозяина. На этом лице я вижу тёплую нежность и горькую печаль, ничуть не постаревшую на четыре десятилетия, отделявшие его от знакомства с некой знатной ирталийской леди, имя которой он мне так и не раскрыл. Свои письма, обращенные к «рубиновому принцу» она всегда подписывала как «изумрудная принцесса», и это было и смешно, и трогательно, и самую чуточку сказочно.

— Мне страшно, потому что я знаю, о чём будет разговор: о моём неизбежном браке. Я не могу позволить себе назвать подлинное имя этого человека, Пусть будет Даньцат Рит, я уже видела его на прошлогоднем приёме. У него потные руки, отрывистые сухие интонации и глаза убийцы, он занимает очень высокий пост в Хорренхае.

Мне не удастся отвертеться.

Лорд Викон читает ровно, выразительно. Он знает наизусть каждую строку, каждое слово, каждую букву. Не знаю, зачем ему это нужно, жива ли та девушка, еще во время первой войны с Ирталией похитившая его сердце. Насколько я знаю, мать лорда Соделя и Ликора была женщиной тяжелой, со вздорным и ревнивым характером, и её Изначальный забрал к себе еще десятка два лет назад.

О ней лорд Викон не вспоминал ни разу.

— Я надеялась разжалобить отца мольбами и слезами, но он твёрд, как скала. Можешь ли ты поверить, но он утверждает, что за всю его жизнь в него стреляли четыре тысячи девяносто шесть раз? Теперь он не боится ни смерти, ни плача женщины.

Он сказал, что если я полезу в петлю, то меня всё равно вытащат, а потом он будет ежедневно вешать моих собак и самолично приносить их ко мне в комнату.

Моя стойкость и отчаяние передались мне по наследству.

Наша встреча с лордом Виконом, конечно же, пройдёт, как обычно. Сначала он читает мне письма своей давней возлюбленной — из-за моего незнания ирталийского ему приходится делать это самостоятельно. Насколько мне известно, роман молодого военного из Хорренхая и юной красавицы из Ирталии пришёлся на самые тяжелые, самые кровавые годы военного противостояния двух исконно соперничающих государств. Викону Бэкхейму не на что было рассчитывать — богатство пришло к нему уже после завершения первого витка многолетнего противостояния наших стран, но дело было даже не в разнице социальных положений, а в происхождении, национальности: не было такой стороны на границе, где их не сочли бы предателями. А может, было что-то ещё. Так или иначе, от большой и недолгой любви лорду Викону осталась лишь пачка писем, с годами утративших экзотический цветочный аромат пропитавших бумагу ароматических эссенций, изрядно потрёпанных, но бережно хранимых. И почти в каждую нашу встречу он читал их мне, негромким серьёзным до мурашек голосом, а я слушала, представляя себе то, о чем шла речь в очередном послании.

— Мне так жаль, что я не получаю от тебя ответа. За все эти бесконечные дни — ни одного ответного письма. Я знаю, что ты не хочешь подвергать меня опасности, но за одно только слово от тебя готова проткнуть себе глаз.

А сегодня с утра я проснулась с каким-то странным ощущение грядущего счастья.

Это было совершенно невероятно, и, тем не менее, это было именно так.

Люблю тебя,

Твоя изумрудная принцесса. М. И.

Потом, когда глаза пожилого хозяина устанут, настанет моя очередь читать — письма от военных сослуживцев и старых приятелей тех лет, когда они все были ещё молодыми, крепкими, и с надеждой, задором и амбициозными планами смотрели в будущее, в котором явно не было колпака для сна и бархатного халата.

Наверное, если бы не лорд Викон, я не пережила бы тот самый первый год после смерти лорда Соделя.