17. Оливия, сказка на ночь

Не уснуть. Не выходит. Казалось бы, после такого дня можно упасть и уснуть сразу, но никак. Она вертится, кровать скрипит, хоть Оливия и пытается шуметь поменьше.

Сигваль тоже не спит, но лежит совсем тихо, закрыв глаза, только дыхание выдает.

И все же, он сдается первым.

— Лив, не спится? — тихо говорит он.

— Нет, — она пододвигается ближе к краю, чтобы видеть его. — Я мешаю тебе?

Он лежит на спине, подсунув одну руку под голову. И только сейчас открывает глаза, смотрит на нее.

— Совсем не мешаешь. Я тоже не сплю, да и, честно говоря, не хочу пока. А ты скучаешь по дому, или мое присутствие так смущает тебя?

Он просто лежит и смотрит на нее, снизу вверх.

Сложно сказать…

— Не знаю, — говорит Оливия. — Я скучаю… но, с другой стороны, почти рада, что уехала оттуда. Последнее время все было непросто. Я понимала, что рано или поздно мне придется выйти замуж и уехать. Не знаю… Скучаю, да. А ты… я пока не очень понимаю, чего от тебя ждать. Просто слишком много всего сразу.

— Да, — соглашается он. — Много. Когда вся жизнь резко меняется, то не до спокойного сна.

Вдруг так хочется узнать про него побольше. Разобраться в нем.

— А с тобой такое бывало? Перемены?

— Не так, как у тебя, — говорит он, — но было, да. Моменты, когда понимаешь, что по-старому уже не будет. Я… В пятнадцать лет я впервые отравился на войну, вместе с дядей. Нет, тогда война для меня была развлечением, дело не в этом. Меня и в бой-то не пускали, только посмотреть со стороны и поучиться, как это бывает. И кажется, что бессмертен, и что ничего плохого случиться не может. С кем угодно, но не со мной. Дядя рядом, а я под его защитой, — Сигваль вздыхает, замолкает ненадолго. — Но вернувшись, я узнал, что мама умерла, а сестра выходит замуж, и я, возможно, больше не увижу ее. Ты возвращаешься домой, но прежнего дома больше нет… мир вдруг так стремительно пустеет.

Он поджимает губы, какое-то время смотрит в сторону, почти неподвижно.

Оливия понимает… когда ее мать умерла, она еще долго не могла прийти в себя.

Сестра…

— Эйдис? Вы были близки с ней?

— Да. Она старше меня чуть больше, чем на год. В детстве мы всегда играли с ней, во все мальчишечьи игры, она никогда не была примерной девочкой. Могла любого парня за пояс заткнуть. Она и сейчас может. Юн шарахался от нее, Генрих ее боится, — Сигваль улыбается. — Говорят, она пошла в нашу бабку. Все всегда решала сама. Только замуж по собственному выбору выйти не удалось, ее выдали так же, как и тебя, для укрепления мира. Хотя, она говорит, что не жалеет.

— Скучаешь?

— Да, — говорит он.

— А Юн боялся?

Сигваль смеется.

— Она лишила его невинности. Не он ее, а она его, прижала где-то в углу, так, что деваться было куда. И совершенно не стеснялась этого. Он влюбился в нее по уши, но шарахался все равно.

— Ну и сестры у тебя!

— Не все. Эйдис — огонь, мне до нее далеко. А Ньяль не такая. Тихая, скромная девочка… ей скоро десять. Боюсь, ей будет тяжело… Агнес и Беате еще маленькие.

— А братья?

Сигваль пожимает плечами.

— С Хальдором мы никогда не ладили. Не знаю, не сходилось, ни когда были детьми, ни сейчас. Он любит музыку, древних философов, охоту и пиры. А война и политика не интересуют его совсем, он выше этого. Честно говоря, меня страшно пугает мысль, что такой человек может стать королем. Бранд смог бы. Он совсем ребенок, но характер у него есть.

— А тебя, значит, интересуется война?

Сигваль фыркает, и даже трет пальцами лоб.

— Я всегда знал, что мне от этого никуда не деться. Вот из Эйдис вышел бы отличный король, будь она мужчиной. Но она и так уже почти все прибрала к рукам. У нее это от души, а я — скорее по необходимости, — он вздыхает. — Четыре года назад, на Галинкосах, убили дядю Хейдара, в бою, стрелой в горло. Там вообще было непросто, мы шли вперед, но потери слишком большие. Нам травили колодцы, перекрывали дороги и поставки еды. И среди своих — непрерывные споры о том, как стоит поступить, как вести войну и не вернуться ли домой. Дядя сдерживал их, но без него сразу посыпалось. Еще труп не успел остыть, как шакалы взялись делить добычу, чтобы сразу разбежаться. И я понял, что либо прямо сейчас, к утру, я беру это в свои руки, либо все летит, нахрен, к чертям.

Он замолкает.

— Вы же победили тогда?

— Победили, — устало говорит Сигваль. — До сих пор не понимаю, как удалось.

— Благодаря тебе.

Он болезненно морщится.

— В какой-то момент понимаешь, что за тебя этого не сделает никто. Твоя победа или твое поражение, если оно лично твое — это не так важно. Но важны люди, которые идут за тобой, их жизнь и смерть на твоей совести. Все вдруг меняется. У меня тогда, в девятнадцать лет, уже был неплохой военный опыт. Но настоящего опыта командования не было, ответственности такой не было.

Хмурится, смотрит в потолок.

— Страшно было? — спрашивает Оливия.

— Да, — говорит он. — Очень. Пиздец, как страшно. Ты силой заставляешь людей делать то, что они делать не хотят, и не можешь знать заранее — прав ты или нет. И если не прав, то они все погибнут. Это будет только твоя вина… Но за тебя все равно никто не решит.

С шипением втягивает воздух сквозь зубы. Садится… Оливии даже кажется, что он сейчас вскочит на ноги, убежит… но нет, сдерживается. Только до хруста сжимает пальцы.

— Прости, — говорит тихо. — Заснуть все это точно не поможет.

Оливия протягивает руку, касаясь его плеча, смотрит на него.

— Ничего.

Он хмыкает скептически.

Потом накрывает ее ладонь своей. С благодарностью. Это заставляет вздрогнуть, и Оливии приходится сделать усилие над собой, чтобы не отдернуть руку.

Но ведь она не боится?

Он улыбается.

— Хочешь, что ли, я расскажу тебе сказку на ночь? Как Эйдис рассказывала мне, когда я не мог уснуть. Или как я рассказываю младшим сестрам и Бранду? Ньяль до сих пор нравится. Рассказать?

Его глаза теплеют.

— Расскажи, — говорит она. Почему бы и нет.

И как-то даже, почти неосознанно, отодвигается дальше на кровати, освобождая ему место. И он ложится рядом, все так же — на спину, глядя в потолок, подсунув руку под голову.

Просто сказка.

— Про драконов? — спрашивает он. — Или, может быть, про цветочных фей, или детей моря? Или про огромных птиц, летающих за край света? Или снежных великанов?

В этом есть какое-то удивительное волшебство.

— Ты знаешь так много сказок?

— Да, — говорит он. — Много разных сказок. О чем тебе рассказать?

О снежных великанах рассказывать куда проще, чем о себе.