26. Оливия, щепки

Хлопнула дверь.

Не у нее, в комнате Сигваля.

Оливия насторожено вздрагивает. Прислушивается.

Глухой удар. В стену? Потом какой-то шум, и снова удар, но на этот раз — словно что-то ломается с треском.

Оливия вскакивает. Что происходит? Сигваль? Или это кто-то чужой?

Осторожно подходит к двери, слушает… Войти? Посмотреть?

Тихо.

Посмотреть можно. Он сам говорил — заходить в любое время, если что-то понадобится. Он просил быть осторожной, но тут…

Посмотреть.

Открывает дверь.

Сигваль стоит там, прислонившись лбом к стене. Рядом на полу разбитая табуретка.

— Сигваль! — зовет она.

Он оборачивается через плечо.

— Не лезь! — бросает резко. Страшно. Глухое рычание в его голосе.

Нет. Это все уже было, так не пойдет.

Что-то произошло там у него, нехорошее. И нужен выход.

Немного дрожат руки, но Оливия идет к нему все равно. Молча. Закусив губу. Словно к опасному голодному зверю. Он смотрит на нее, как она идет… и с каждым шагом растет напряжение. Стоит, замерев, едва ли не шерсть встает дыбом, почти угрожающе.

Он даже пытается дернуться в сторону, но она успевает. Поймать, обнять его.

— Тихо, — говорит Оливия ровно и требовательно, очень старается. — Стой спокойно.

Сигваль еще пытается дернуться в ее руках. Вырваться. Не слишком сильно, стараясь не сделать ей больно. Просто стоит, вытянувшись, Оливия чувствует, как все его мышцы напряжены до предела.

Смотрит не на нее, в сторону.

— Отпусти, — говорит он, и это еще похоже на приказ, но где-то на самом дне — отчаянная просьба.

— Нет, — говорит Оливия. — Ты сам привез меня сюда, и теперь придется терпеть. Не дергайся.

Очень боится, что поступает неправильно, что он сейчас разозлится окончательно… еще ударит… Что будет только хуже. Ему плохо. Но сможет ли она помочь?

— Тихо, — говори она, — успокойся. Если перебьешь все табуретки в замке, сидеть будет не на чем.

Он невольно фыркает.

Оливия только обнимает крепче. Чувствует его частое, неровное дыхание, чувствует, как колотиться его сердце. И вот что-то сейчас происходит с ней такое, что хочется зажмуриться и больше не отпускать.

Прижимается щекой к его шее… легкий запах его кожи… это просто так… ее сердце начинает чаще биться в ответ.

Тихо, тихо… осторожно гладит его по спине.

И потихоньку, понемногу, напряжение уходит. Вдох-выдох…

— Я напугал тебя, да? — говорит он, почти шепотом. Сам обнимает ее.

Не отпускать его. Только не отпускать…

— Да, — говорит она, все так же зажмурившись, прижимаясь щекой. — Я испугалась за тебя.

— За меня?

— Что с тобой происходит?

— Ничего, просто тяжелый день. Не бери в голову. Сломаю пару табуреток и успокоюсь.

Сигваль улыбается ей в ухо. Или всхлипывает. Не разобрать.

— И что, помогают табуретки? Легче становится?

— Не очень, — признается он. — Но иногда очень хочется что-то сломать. Не бойся. Только табуретки.

Он чуть отстраняется, заглядывая ей в глаза. Изо всех сил пытается улыбнуться. И в его глазах столько всего… не разобрать… И все еще затаенная ярость, и отчаянье, боль, и… страсть, желание, и чуть-чуть благодарность… и недоверие.

Ему тоже сложно довериться ей.

— Я не боюсь, — отвечает она, сразу на все.

Он облизывает губы и чуть судорожно сглатывает.

Касается ее щеки, гладит осторожно, чуть назад, к уху, прихватывая мочку пальцами, и немного вниз, по шее. Дыхание перехватывает…

Потом тянется к ней. Целует ее. Горячо и голодно, словно нет ничего важнее этого, ничего желаннее. Словно она безумно нужна ему, как воздух… Его пальцы на ее плечах, назад… на лопатках, он чуть поглаживает. И бросает в дрожь. Не от страха, от какого-то нового чувства, подступающего изнутри, Что-то сжимается в животе и ноет так…

На Оливии только тонкая сорочка, и если его пальцы сейчас стянут с ее плеч…

Она боится? Хочет этого?

Она и сама не знает.

Не понимает ни его, ни себя до конца.

Сигваль чуть отпускает ее, и долго смотрит в глаза. Так долго, что тревога вспыхивает с новой силой. Словно он хочет что-то сказать. Сожаление…

Молча, поджав губы.

И нет сил.

— О чем ты думаешь? — не выдержав, спрашивает она.

Он криво ухмыляется.

— Знаешь, что мне сейчас хочется больше всего? — говорит он задумчиво. — Взять тебя, бросить все и сбежать куда-нибудь на край света, где нас никто не найдет. И к черту… Ничего больше не надо.

У него чуть дергается подбородок.

Его глаза совсем темные в полутьме. Он действительно хочет этого.

— Все так плохо, да? — говорит Оливия.

Он вздыхает, отпускает ее.

Отходит в сторону. Наливает в бокал вина, немного пробует. Потом наливает уже в оба. Один протягивает Оливии. Словно тянет время. Словно хочет, но не может найти силы ответить. Он не привык говорить о таких вещах вслух.

Салютует ей бокалом и отпивает немного.

— Я бы хотела с тобой сбежать, — говорит Оливия. — Только вдвоем, и больше никого и ничего. Никаких принцев и принцесс. Все стало бы намного проще.

Сама удивляется, говоря это. Ведь чистая правда. Она бы хотела. Тихая спокойная жизнь где-нибудь… без всякой роскоши… без бремени власти и ответственности на плечах. Без забот и непростых решений, разрывающих на части. Просто ее мужчина… муж… без всего этого.

Сигваль грустно улыбается ей. Выпивает до дна, ставит бокал на стол.

Садится на кровать рядом. Дергает верхнюю пуговицу камзола, словно воротник его душит. Потом расстегивает все, снимает и бросает камзол рядом. Откидывается назад, на спину.

— Мой отец подписал отказ от претензий по Керольским землям, — глухо говорит он. — Бумаги в Бейону еще не отправили, но они у Тифрида. А Тифрид своего не упустит, твой отец хорошо платит ему. Я понимаю, что для тебя это скорее добрые вести, Бейона не потеряет, а, возможно, где-то даже приобретет… — он вздыхает. — Я должен вывести войска к первым холодам и распустить. Меня готов поддержать Хеттиль, с Тюленьих скал, Харольд Баргайр… возможно, Магнус Одде, герцог Биргира, но он не пойдет на прямой конфликт с короной. Тюленьи скалы против мощи Альденбрука и Уолеша — это ничто. Тифриду удобен слабый король, которым можно крутить, из которого можно тянуть деньги, а потом и вовсе подгрести все под себя.

Сигваль долго лежит так, глядя в потолок. Потом поворачивается к ней.

У него белое, словно неживое, лицо.

— Я не справляюсь, Лив, — говорит тихо, так спокойно и прямо, что замирает сердце. — Я не знаю, что делать. Мне не хватает ни сил, ни опыта, ни денег. Я влез в игру, в которую не умею играть. И втянул тебя.

Она садится рядом, на кровать, берет его за руку.

Никогда не видела его таким. В это невозможно поверить. И страшнее всего, что это не игра, он действительно растерян, устал и не понимает, как быть. Тот самый грозный, не сомневающийся в себе Сигваль…

Она ложится рядом, кладет голову ему на плечо.

— Я с тобой, — говорит тихо. — Что бы ни случилось, я с тобой.

Он беззвучно вздыхает.

— Боюсь, что нет, Лив. Если придется действовать силой, то вряд ли ты захочешь остаться со мной.

Облизывает губы.

Становится страшно по-настоящему.

— Что ты задумал?

Он молча качает головой.

— Ты не можешь сказать мне?

Кто она такая, чтобы требовать объяснений? Заложница.

И ничего не изменить?

— Я еще не решил, — говорит он. — Если бы знать, как правильно.

Холод пробирается внутрь и сворачивается где-то под сердцем.

Сигваль не отдаст своего. Не он начал войну. Но он сражался за свою землю и имеет право на победу. И будет сражаться снова.

— Мне придется выбирать, да? — говорит Оливия. — Между тобой и моим отцом? Моим домом?

Он хмурится. Поворачивается к ней. Смотрит так, словно видит впервые, почти не веря ей и себе.

— Ты будешь сражаться снова? — говорит Оливия.

Она все еще держит его руку. И он тянется, накрывает ее ладонь своей. Берет ее, поднимает, и кладет к себе на грудь, к сердцу, гладит так нежно-нежно.

— Ли-ив, — говорит он так протяжно и тихо. — Ты даже не представляешь, как важна мне. Наверно, не будь тебя, я бы не сомневался.

Она не понимает.

— Я мешаю тебе?

— Нет, — говорит он. — Наоборот.

— Я не понимаю, — растерянно говорит она. Нет, понимает, пожалуй, но не готова поверить сразу. Он пытается остаться человеком для нее.

— Я знаю, что не имел права забирать тебя, — говорит Сигваль. — Это не честно, ты не заслуживаешь. Но… увидев тебя случайно ночью, в замке, когда ты показывала мне дорогу… — он улыбается этим воспоминаниям, почти счастливо. — Я знал кто ты, видел раньше, а вот ты явно не понимала. И с тобой было так легко и так хорошо. Можно просто идти, болтать всякую чушь, и чувствовать себя беспечным мальчишкой… просто так… рядом с красивой девушкой, — он улыбается. — Ты даже не представляешь, как это важно.

Под ее ладонью гулко колотится его сердце.

— Я тогда всю ночь не спал, — говорит он, тихо хмыкает, нет, тогда к нему еще приходила Каролине. — Та наша случайна встреча многое изменила для меня. Я ведь собирался забрать твою сестру, а потом прирезать бы ее… без сожалений, вот хоть сейчас, отказываясь от претензий на землю. Красивый жест… Твой отец получил бы бумаги и ее голову. А я пошел бы дальше. Я вернулся бы в Бейону снова, сжег Лурж подчистую, убил бы твоего отца. Попытался бы все это сделать. И убил бы своего отца, чтобы не мешал, раньше или позже Бейоны, не важно. И Тифрида, сжег бы его Сады к чертовой матери. И Рикарда Муррея тоже. И сделал много бы чего еще. Получил бы всю власть в свои руки, всю армию. По крайней мере, это входило в мои планы, — Сигваль вздыхает, смотрит в потолок. — Но как бы я потом смотрел тебе в глаза? Лив, как бы смешно это не звучало, но мысли о тебе, это единственное, что меня останавливает.

Любовь — хрупкое чувство, и без доверия все ломается. А как можно доверять чудовищу, утопившему землю в крови.

Оливия крепче прижимается щекой к его плечу.

— Я, наверно, тоже влюбилась в тебя в ту ночь, еще не зная кто ты. Что-то зацепило, — говорит она. — Или потом, на башне, когда ты влез со мной между зубцов. Тогда я почти радовалась, что поеду с тобой.

Невольно вздрагивает, не зная, обнять его или наоборот — встать и уйти.

Воспоминания причиняют боль. Даже светлые воспоминания. Потому, что разделить нельзя. Если бы только это. Если бы не было больше ничего. Но Каролине…

Оливии до сих пор не может найти ответа в своем сердце — что она чувствует.

— Я не жду от тебя доверия, Лив, — говорит он. — И уж любви тем более не жду, это слишком сложно. Но если можешь, побудь немного со мной, хорошо?

— Да, — она обнимает его.

Только здесь и сейчас, не думая о прошлом, не думая о будущем.

Сигваль целует ее в лоб, едва коснувшись губами.

«Полежишь со мной?» Задувает свечи. Просто полежать, как там, в дороге, тогда это было почти легко. Она залезает под одеяло. Он раздевается, снимает верхнюю одежду, и залезает к ней тоже. Обнимает.

Так хочется верить, что все будет хорошо.

Хочется все забыть, хоть ненадолго, отвлечься.

— А тебя не смутит, — говорит Оливия, — если на свадьбе на мне будет простое льняное платье?

Он удивленно фыркает. Почти расслабленно.

— Я, конечно, сам просил тебя экономить, Лив. Но не настолько же?

— У нас с мастером Гисле есть одна идея… — говорит она.

Сигваль улыбается.

— Хочешь показать всем, как ты страдаешь со мной? На какие жертвы приходится идти?

И Оливия улыбается в ответ.

— Да, вроде того. Какой ты жадный.

— Меня не смутит, даже если ты выйдешь совсем голой, — он обнимает ее, — я сделаю вид, что так и надо. Главное, чтобы нравилось тебе. А что вы там придумали? Расскажи.

Она рассказывает. Это так хорошо и удобно. Как просто говорить о платьях.

А потом он рассказывает, как сегодня ездили с Ньяль в город. И вообще, какие у него непоседливые сестры.

Оливия так и засыпает у него на груди, под эту болтовню.

О серьезном они тоже поговорят, немного позже. На серьезное сейчас не хватает сил.

Ночью, в полусне, Оливия чувствует, как он относит ее в ее постель. Стараясь не будить. Не нужно, чтобы видели, как они спят вместе, не сейчас. Целует, поправляет сбившиеся на лоб волосы, укрывает одеялом.

— Спи, — тихо говорит он.

Он одевается там, у себя. Отодвигает что-то, возможно, роется в ящиках стола. А потом уходит.

Он найдет выход.

Все будет хорошо. Очень хочется в это верить.