10. Супрематическая композиция

В фойе Карибского клуба было довольно многолюдно. Но зато совсем не претенциозно, чего Мара так сильно не любила. Они вошли туда без пяти семь вечера, Мара вынула билеты на спектакль, почти прожигавшие карман — одним только названием. И густо краснела.

Идея пригласить Макса в театр импровизации «Супрематическая композиция» была не то, чтобы свежей — они только тем и занимались, что повышали свой культурный уровень. Но определенно со смыслом. Гулять становилось все холоднее. На Оболонской набережной ночью особо не постоишь. А Мара смутно понимала, что происходит нечто невразумительное. Особенно в свете того, что первые пару недель их отношений она была уверена, что основная его цель — затащить ее в постель. Теперь так вышло, что в постель его затащить хотела именно она. И как об этом сказать, не имела ни малейшего представления.

За нее говорило название спектакля. «Для начала займемся сексом, или Кандидатский минимум». Леська хвалила. Округляла глаза и вопила: «Никакой порнографии! Все очень прилично! И что, что возрастное ограничение? Его везде сейчас ставят!»

Мара вняла рекомендациям подруги и купила билеты.

Что собой представляет театр импровизации, она не имела ни малейшего представления. Но Леська авторитетно заявила, что всякий образованный человек раз в жизни должен увидеть.

Потому вечером пятницы, когда Макс заехал за ней в школу, она, жутко смущаясь, сказала: «А у меня… вот. Может, сходим? — и протянула ему билеты, будто предлагала что-то неприличное. — Говорят, интересная постановка».

Теперь они пробирались к гардеробу, чтобы сдать пальто, а Мара вцепилась в его рукав.

— Опаздываем, — пропищала она.

Макс, сделав серьезное лицо, кивнул и повел ее к их креслам, пытаясь прикинуть, какую часть зарплаты она могла выложить за эти билеты в своем желании то ли удивить его, то ли покорить.

Это было ужасно мило. Все дело в том, что Вересов прекрасно знал, что из себя представляют спектакли «Супрематической композиции». Так случилось, что Мара не была первой, кто решил просветить столичного адвоката в тенденциях развития современного театрального искусства. Постановки театра были забавными, смешными и даже несколько способствовали продолжению вечера в самой неформальной обстановке.

И это было удивительно. Потому что именно сегодня Максим решил снова похитить Мару и съездить на дачу. В багажнике Прадо, как и в прошлый раз, лежали пакеты с едой, вином и паззлами, из которых должен был сложиться белый дракон. С той разницей, что в этот раз он имел основания надеяться, что она не сбежит так скоро.

Они заняли свои места. Появились актеры. Дальнейшее действо напоминало скорее поток нетрезвого сознания, чем рациональный подход к отношениям полов. Макс бросал косые взгляды на Мару и улыбался ее смущению. Она еще держалась, когда герои спектакля ссорились в ресторане. Даже пыталась смеяться тогда, когда актеры выдавали удачные фразы. И аплодировала со всеми.

— В первый же день я тебя не отодрал только потому, что ты напилась так, что я придерживал твои волосы над унитазом во время вашего с ним душевного общения! — орал главный герой.

— Ну уж прости, тебе не перепало! — завопила в ответ его партнерша. — А твое время еще не закончилось. Пошли по-быстрому.

Не выдержала Мара на фразе «Ты на таблетках или за презервативами сбегать?»

Красной, как рак, она была и до того. Но после этого пошла багровыми пятнами и беспомощно посмотрела на Макса, который уже откровенно ржал. Благо спектакль позволял, и никто осуждающе не шипел из-за спины.

Он наклонился к Маре и, щекотнув дыханием ее ухо, шепнул:

— Хороший спектакль. Спасибо, что вытащила!

И размышлял о том, не отсырели ли каминные спички. Потому как он не удосужился купить новые.

Она кивнула головой и пискнула:

— Необычно, не находишь?

— Ты так думаешь? По-моему, обычнее некуда, — ответил он.

— Не думай, пожалуйста, что я ханжа, — огрызнулась Мара и уставилась на зрелище. И снова не знала, куда деть взгляд. Посреди сцены стояла кабинка, изображавшая туалет, внутри кабинки главная героиня уже стащила с себя майку, а главный герой, судя по его телодвижениям, собирался ее съесть.

Вересов промолчал. Она и была ханжа. Но не потому, что это было ее убеждение, а потому что иной она быть и не могла. Пока. Он отчетливо это понял, когда поцеловал ее первый раз. И после этого Макс шел наугад. Он не хотел торопить события, не хотел напугать ее. Но, черт возьми, и не хотел, чтобы однажды она решила, что не имеет для него никакого значения. Потому что с каждым днем, с каждой их встречей Мара все больше становилась частью его жизни. Лучшей частью.

К этому времени герои пьесы наконец-то разобрались с хитросплетениями своих судеб, и стало понятно, что их ожидает банальный хэппи-энд. Зал уже был не в силах смеяться, а лишь похрюкивал и отчаянно аплодировал. Мара обреченно хлопала со всеми вместе и теперь уже избегала смотреть на Макса. Единственное желание, которое у нее еще оставалось — убить Леську за добрый совет.

Вырвавшись на воздух, она, что было духу, рванула на парковку у клуба, где стояла машина, на ходу нахлобучивая на голову берет. У бордюра внезапно остановилась и обернулась к Максу, идущему за ней.

— Понравилось? — на вдохе спросила она.

— Да, — кивнул Макс, открывая ей дверцу и помогая забраться в машину. А пока прогревался двигатель, невозмутимо сказал: — Я собираюсь отвезти тебя в Зазимье. Позвони деду, предупреди.

Ее губы едва заметно дрогнули. Она повернула к нему голову и ответила:

— А я не буду ему звонить. Он у бабы Лены. Все выходные.

Ехали долго. Нескончаемый поток машин с желающими выехать на выходные за город, неспешно тянулся по трассе. Мара помалкивала, Макс сосредоточенно следил за дорогой. Вляпаться в глупое ДТП, чтобы до полночи потом разбираться с гайцами, совсем не хотелось.

Сейчас он хотел поскорее добраться до дачи. И он хотел Мару. Все остальные мысли думались с трудом.

Переступив, наконец, порог дома, он смог лишь захлопнуть дверь, привалиться к ней, притянуть к себе девушку и посмотреть ей в глаза. Больше всего на свете ему сейчас было важно, чтобы она хотела того же, чего и он. Иначе все это не имело никакого значения. Слишком серьезно для него было то, что происходило. И если потом она пожалеет… если будет думать, что он принудил ее…

Макс медленно провел пальцами по ее губам, потом поцеловал их — быстро и нежно — и шепнул в самое ухо:

— Ты нужна мне, Мара. Ты очень мне нужна.

— Я знаю. И ты мне, — ответила она, и звук ее голоса прозвучал очень громко в ночной тишине дома.

Она снова подалась ему навстречу, прикрыв веки. Скользнула ладонью под борт его пальто, между пуговиц, пробираясь к рубашке. И, привстав на цыпочки, сама потянулась к его губам.

Макс улыбнулся и поцеловал ее, касаясь кончиком языка ее рта, прикусывая ее нижнюю губу, не сводя глаз с ее тонких век и длинных ресниц, от которых падали длинные тени на покрывающиеся румянцем щеки. Он глубоко вдыхал ее запах, горьковатый запах, который часто преследовал его ночами, и от этого сходил с ума. Он проникал языком вглубь ее рта, и от этого сходил с ума еще сильнее. Он целовал ее, пока стягивал с нее пальто. И не мог оторваться, когда сорвал пальто и пиджак с себя. Дыхание его становилось прерывистым, и, продолжая ее целовать, он приподнял Мару над полом.

Когда на мгновение Максим пришел в себя, то увидел ее на подушках дивана и себя, нависающим над ней, в то время как пальцы его живо бегали по ее телу. Ее строгое серое платье с белым воротничком и его рубашка валялись на полу. Он улыбнулся, и вслед за пальцами к ее горячей нежной коже теперь прикасались его губы.

Но кожа ее пылала отнюдь не от смущения, не от робости, а от его поцелуев. В эту минуту смущаться она не могла — это было бы так же неестественно, как все то, что случалось с ней прежде. А с ним оказалось по-настоящему, с ним она сама была настоящей. Потому что влюбилась. Впервые. Безоглядно. Всецело.

Она то поднимала веки, и мир наполнялся яркими цветными красками, среди которых самым главным неизменно оказывались его глаза — самые удивительные глаза, один взгляд которых заставлял ее дрожать от невысказанных слов и желаний. То опускала их. И тогда мир поглощался тьмой. И в этой тьме существовали только руки его и губы на ней. И его дыхание, обжигавшее ее. Она так чувствовала свое собственное тело, как никогда в жизни. Но удивительным было и то, как она чувствовала его тело. Его плечи, спину, ладони, живот, бедра, ноги — каждым сантиметром кожи.

Мара потянулась к ремню на его джинсах. И вцепившись в пряжку, подалась вниз, дергая, пытаясь расстегнуть. Он перехватил ее пальцы, и сам расстегнул пряжку и пуговицы.

И в тот же миг отпустил себя, потому что сдерживаться дольше был не в силах. Он уже не понимал, что происходит. Видел лишь перед собой ее глаза удивительного серого цвета. Руки его срывали остатки одежды с нее, с себя. Все стало лишним, раздражало и летело на пол. Он глухо рыкнул, закинул ее ногу себе на спину и резким движением вошел в нее. Замер, вгляделся в ее лицо и прижался поцелуем к ее дрогнувшим губам. Не говоря ни слова, крепко прижимал ее к себе, чувствуя ее всем своим телом.

По ее мышцам от низа живота прокатилась судорога — нет, не от боли. Если Маре и было больно, то это осталось где-то только в одной части ее сознания. Запертой за другими эмоциями, заслонявшими все прочее. Скорее просто знала, что боль эта будет. Просто помнила, что она где-то есть. И все.

Куда важнее было его нетерпение, которое передавалось и ей, заставляло ее обнимать его шею, обхватывать его бедра ногами, прижимаясь теснее.

Куда важнее была ни с чем не сравнимая тяжесть его тела на ней, от которой не было тяжело.

Куда важнее было дыхание — частое, поверхностное, становившееся глубоким, шумным, звучавшим вместе с его дыханием.

Куда важнее были его движения — сильные, простые, понятные ей. И на эти движения оказалось так просто отвечать — толчком на толчок.

Она проводила пальцами по его спине, которая сделалась теперь влажной и горячей. Когда забывала дышать, целовала его губы, понимая, что его рот сухой, твердый, а ее — влажный и мягкий.

А потом она забыла себя. Просто не помнила. Было только тело — жаждущее, теплое, пульсирующее тело.

* * *

Ночь опускалась на Рэдбей. Ночь холодная, такая же, как и несколько недель назад, когда был здесь в последний раз Блез Ратон. Сидя на лавке на заднем дворе, Дейна, как и тогда, куталась в шаль. До нее доносились громкие голоса гостей, веселившихся в таверне.

Снова в бухте стояло множество кораблей, среди капитанов которых были как простые торговцы, так и жестокие головорезы. И те, и другие нередко бывали непримиримыми врагами на море, но в «Какаду и антилопе» могли сидеть за соседними столами и угощать друг друга ромом.

Именно они привозили с собой, кроме разнообразных товаров, новости со всех уголков земли, рассказывая не только сказки, но и правдивые истории.

Уже давно было забыто, кто первый сказал о том, что капитан Ратон оказался сыном губернатора Лос-Хустоса. Никто не знал точно, верить этому или нет. Но говорили об этом все чаще и все громче. Ни один вечер в «Какаду и антилопе» не проходил без того, чтобы то тут, то там не было упомянуто имя отчаянного капитана, бывшего пирата, добывшего свое помилование в сражениях и победах на благо короны.

Конечно же, и до Дейны доносились эти слухи, витающие над островом. Терялась она в догадках и собственных чувствах. Радовалась за Блеза, что все так складно у него вышло. Он вернул свое честное имя и обрел отца. Но когда вспоминала Дейна его обман, начинало ныть у нее сердце. И никак не понимала, чем она заслужила такое? Неужели тем, что ничего больше не хотела, кроме как быть его женой. Быть с ним и днем, и ночью. И в горе, и в радости.

Злилась Дейна на Блеза со всей пылкостью своего разбитого сердца.

Калитка во внутренний двор скрипнула, но вовсе не Хосе Бертино это пришел. Нет. Знала Дейна, что Хосе Бертино помогает матери в зале. Это мог быть только Дьярмуид. Ходил теперь в таверну, словно бы к себе домой. Когда хотел! Да еще и путь себе укорачивал, забегая через эту калитку, в которую ход был только своим.

Глаза его загорелись, едва увидал он невесту. Сел подле нее, не спрашивая. Но обнять да поцеловать не решился — робок был да неуклюж.

— Много сегодня людей в «Какаду и антилопе»? — спросил он нетерпеливо, не здороваясь — видались утром уже, когда привозил им хлеб.

— Много, — ответила Дейна, не шелохнувшись.

— И о чем говорят?

— О том же, о чем и всегда.

Дьярмуид придвинулся к ней чуть ближе и настороженно уточнил:

— И про этого ублюдка Ратона говорят?

— Говорят, — тихо сказала Дейна.

— Будь он проклят, этот головорез! — рассердился вдруг Дьярмуид. — Истинная правда, что ублюдок ублюдком и останется! Вообрази! Сейчас дядюшка Бартоло приходил к отцу, он прибыл на «Морской звезде» с Лос-Хустоса. Так вот и рассказал, что Ратона, и впрямь, губернатор ван дер Лейден наследником своим объявил! Уж и слухи ходят, что на дочери герцога де Фриза женить хотят. Кровь-то паршивая, надо благородной разбавить!

Как же Дейна устала каждый день слышать имя Блеза!

— Нам-то что до того, на ком он женится, — вздохнула она.

— Нам-то? — разулыбался юноша. — Нам, пожалуй, что ничего! Да и красивее ты у меня любой герцогини! Будешь настоящей принцессой на нашей свадьбе, клянусь! И заживем мы с тобой, как положено. Я хлеб печь стану. Ты детей растить. Славная у нас будет жизнь с тобою! Честная, врагов не наживем, перед судьбой расплачиваться не за что, не то что капитану Ратону!

— За все свои ошибки он расплатился. Сам король помиловал его, — тихо, чтобы не было слышно, как дрожит голос, сказала Дейна.

— Король — не Господь Бог! — подняв указательный палец к небу, ответил Дьярмуид. — А Господь справедлив! Думаешь, почему капитан Ратон столько лет гонялся по всем морям за капитаном Браером? Мести хотел. Да местью пятна с паршивой рожи не сотрешь! — он подсел еще чуть ближе и зашептал. — Много народу в море перебил капитан Ратон. Да насолил когда-то Браеру. То давняя история, и не должен был бы я тебе ее рассказывать, слово отцу давал… Но хочу, чтобы знала ты, что это за семейка такая! Много лет назад дядюшка Бартоло жил себе на Исла-Дезесператос и лекарем был самым лучшим. Конечно, самым лучшим! Иначе, отчего бы еще забрали его на Лос-Хустос! Он теперь там самого губернатора лечит. И всех детей его, ныне покойных, он и лечил. И супругу его тоже… Ничего не скажешь, Кальво — фамилия хорошая, благородная. У нас в семействе все честные. Дело свое любят и знают. Из каких низов ни пойдут, а идут высоко! Да в те времена он, и правда, жил себе, как все живут в Рэдбее. Но позвали его однажды в дом донны Селесты… Ты слыхать должна была, она преставилась четыре года назад. Так ведь не просто так и преставилась! У нее перед тем дочка пропала. Об этом у нас не говорили. Про тот дом и вовсе не говорят. Да дядя Бартоло лечил ее, оттого и знал все. Донна Селеста призналась ему, что похитил ее капитан Браер. Его судно стояло тогда в порту. А еще говорила она, что все это из мести. Да в наказание за старый ее грех. Когда вызвали к ней падре Ансельма, чтобы исповедовать ее перед смертью, дядюшка Бартоло там был. И слышал, как она говорила, что, и впрямь, расплачивается за старую ошибку. Что сын ее, рожденный от большой любви (а стало быть, незаконный) стал кровожадным пиратом. Что ненароком посеяла она в его сердце ненависть к родному отцу, и им всем его ненависть еще отзовется. И что дочь ее похитили ей в наказание. Она и умерла с этим.

Дейна слушала, затаив дыхание. И сама подалась она к Дьярмуиду, боясь пропустить хотя бы слово из того, что рассказывал он сбивчивым шепотом. Сердце ее замирало, а к горлу подкатывал ком, когда слушала она о несчастиях, выпавших на долю семьи Блеза.

— Да только это еще не все! Нескольких дней не прошло, как дядюшку снова вызвали в дом за Синей бухтой. Угадай кто! — Дьярмуид сделал страшные глаза и зловеще прошипел: — Капитан Ратон привез донью Селестину! Видела бы ты ее! Таскали ее пираты Браера несколько недель, покуда не решили продать на невольничьем рынке, где и разыскал ее этот ублюдок Ратон. Вот за то наш новоявленный губернаторский сын и мстил Браеру, а не от благородства души и сердца! Да только помеченное это семейство — вечным позором, грязью помеченное! Ни счастья у них не будет, ни покоя. Даже если он станет Лос-Хустосом править! Да и правда женится на герцогской дочке. Только мало я верю, что кто-то дочь свою такому мерзавцу доверит! Даже если правда про донью Селестину так никогда и не выплывет — а Кальво дали слово никогда не рассказывать никому этой правды — я только тебе сказал — все равно его прошлой пиратской славы довольно, чтобы благородные его презирали все до единого! Сам Господь от него отречется, место его в преисподней за все его злодеяния!

Дьярмуид замолчал, и в повисшей тишине раздался судорожный всхлип Дейны.

Сестра… так значит, то была его сестра. И Дейна сама все разрушила. Позволила ревности ослепить себя. Перестала слышать свое сердце. Оттолкнула единственного человека, с которым могла быть счастлива. И сполна наказана. Теперь ее удел — жизнь с Дьярмуидом.

Дейна прикрыла глаза. Как же она могла так обидеть Блеза? Ничего не объяснив, ни о чем не спросив, заставила его поверить, что влюблена в жениха, которого навязала мать. Она вспомнила его голос, полный боли.

Как он звал ее… Дейна… Его голос…

Но отчего же сам Блез скрывал от нее, что у него есть сестра, что она живет в Рэдбее…

Отчего не доверял ей…

Дейна нахмурилась. Ответ напрашивался сам собой: простая трактирщица не может быть подругой знатной сеньориты, пусть и пережившей многое. Дочь портовой шлюхи не может стать ее сестрой.

Она горько усмехнулась и взмахнула ресницами. Вот сын пекаря из славного семейства Кальво ею не побрезгует. Еще и за счастье сочтет.

Что ж, Дейна не станет больше мечтать о несбыточном, Дейна научится без страха смотреть в свое будущее.

И лишь об одном станет молиться — чтобы дети ее не были похожи на Дьярмуида. И тогда она сможет хоть чуточку их любить.