2. Прошу прощения за опоздание. Вересов. Вы позволите?

«В столице — восемнадцать часов!» — радостно возвестило радио.

Потрясающе! Максим Олегович потянулся к магнитоле и зло выключил ее. Он терпеть не мог опаздывать. Тем более, на собрание в школе Кирилла. Тем более, к новой учительнице. Он сердился, барабанил пальцами по коже руля, дергал душивший ворот и продвигался по улице со скоростью полкузова в пять минут. Черт!

Весь день наперекосяк. Впрочем, этого и следовало ожидать. Все стало ясно около полудня. После трехчасового слушания по делу Борисоглебского судья объявила перерыв на полчаса, после которого адвокат госпожи Мазур-Борисоглебской неожиданно соизволила заявить очередное ходатайство. Гори оно синим пламенем! В этом деле их накопилось уже столько, что если сдать в пункт приема макулатуры, смело бы хватило на пятитомник Булгакова. Но не горят, как известно, не только рукописи, но и гребаные ходатайства. В результате Макс мысленно выругался, а судья назначила новую дату.

Днем выяснилось, что на прошлой неделе стажер умудрился перепутать документы при подаче трех исков. Конечно, мотаться по судам и разгребать чужие косяки пришлось не Максиму, но настроение катастрофически ухудшалось.

Вечернюю встречу перенести тоже не удалось. Кроме него провести ее было некому. А клиент — немолодая, но, судя по всему, с богатым жизненным опытом дама оказалась нудной и болтливой. Максим Олегович кивал, делал пометки в блокноте и посматривал на часы. То, что он опоздает, было несомненно. Теперь вопрос стоял в том, насколько. Наконец, сообщив посетительнице, что возьмется за это дело, Вересов передал ее в руки своей помощницы, облегченно выдохнул и рванул на собрание. Какой дурак их только придумал!

Он посмотрел на часы. 18:15.

Да твою ж мать!!!

До гимназии три квартала, а такими темпами он будет там, в лучшем случае, минут через сорок. Хоть бросай машину и иди пешком. Почти уже смирившись с этим решением, Максим решил дотянуть до следующего перекрестка, как вдруг именно за ним пробка словно сама собой рассосалась. За пять минут он домчался до школы, преодолел искусственное препятствие в лице охранника и через ступеньку взлетел на третий этаж. Перед кабинетом сделал глубокий вдох, поправил галстук и с невозмутимым выражением лица распахнул дверь.

— Прошу прощения за опоздание. Вересов. Вы позволите?

— Ааа… — отозвалась девушка, стоявшая у учительского стола, и серьезно осмотрела его с ног до головы. — Понятно. Присаживайтесь.

Максим прошел к свободному столу, за которым удобно расположился. Кивнул нескольким знакомым родителям. Попытался вслушаться в слова учительницы, но выходило плохо — почти ничего не понимал. В голове вертелся Борисоглебский, плохо успевающий по обществоведению, и стажер, который, вероятно, вообще получил по окончании школы справку о прослушанном курсе. Как попал в институт — ежу понятно.

Вересов заставил себя сосредоточиться на лице стоящей у доски молоденькой девушки.

— По итогам проведенных тестов… — очень серьезным тоном сообщала она родителям.

После Зои Геннадьевны контраст был разительным. Интересно, тот, кто отправил эту пигалицу в 11 класс, вообще хоть о чем-то думал?

Он легко откинулся на спинку стула. Как, Кирилл сказал, ее зовут? Марина… кажется, да… Марина Николаевна… «Нет, не ее имя», — Максим слабо усмехнулся. Пробежался глазами сверху вниз, потом гораздо медленнее поднял взгляд обратно к лицу. И беззвучно шевельнул губами:

— Мара…

— И я настаиваю на необходимости сдачи DЕLF-а и, разумеется, DALF-а, — вдохновенно продолжала учительница. — Во-первых, те, кто успеет сдать DALF, освобождаются от языкового теста при поступлении в вузы франкоязычных стран. Во-вторых, даже те, кто успевают сдать только DЕLF, получат билингвальные дипломы по договоренности с Центром французской культуры. По большому счету, это будет равнозначно — вместо языкового теста. Я понимаю, что на Францию из здесь присутствующих нацелены единицы, если вообще нацелены. Но это, в конце концов, еще и престижно. И послужит бонусом при поступлении в наши вузы.

Вересов устало потер лоб. Франция. Новая клиентка сегодня что-то вещала про домик под Ниццей, который ей достался от третьего мужа, и на который теперь положил глаз ее пятый, с которым она собирается разводиться, потому что на горизонте замаячил шестой.

Скорей бы уже эта бодяга закончилась.

— Далее вопрос материального характера. В школе планируется ремонт пристройки на заднем дворе. За ней располагается козырек и крыльцо у бассейна. Скажу прямо, старшеклассники там курят. Из нашего класса Вересов, Онищенко, Удод, Кудинова и Новицкий. Это те, кого я поймала за руку. Кроме того, что пристройка давно нуждается в ремонте, мы сможем хотя бы контролировать, кто там находится. Часто вместо уроков. Но это мое личное замечание, разумеется. На ремонт средства выделены из бюджета, но нам, как вы и сами понимаете, не хватит. Администрация раскидала недостающую сумму по количеству учащихся. Получилось сто пятьдесят гривен с ученика. Если есть возможность сделать ремонт дешевле… у кого-то из родителей, то Виктор Иванович по этому поводу проведет общешкольное собрание в актовом зале в пятницу через неделю, тоже в 18:00. Приходите.

«Если вместо уроков — это хреново», — Максим практически вернулся в мир живых. Вернее, в мир учительницы. Нет, девчонки, которая выбрала себе эту профессию. Интересно, это по зову сердца?

Он сдержал смешок, бросил взгляд на часы.

19:05.

Начала бы сразу с денег. Дать ей триста, только бы отпустила.

В этот момент она снова серьезно посмотрела на класс и сказала:

— Ну что ж, если имеются вопросы, спрашивайте.

Еще минут двадцать раздавались короткие вопросы родителей и основательные ответы учительницы. Вересов молчал. Успеваемость Кирилла его вполне устраивала. Голова на плечах у пацана имелась. И эта голова была далеко не глупой. Самый большой риск, что Вересов-младший согласится на уговоры матери и улетит учиться в Штаты. Но это его личное дело. Макс решил для себя, что вмешиваться не будет. Самый большой грех, который водился за сыном — то, что он курил. Но это точно не дело учительницы. Максим об этом знал уже некоторое время. Также знал, что немного и нечасто. Бесед проводить не стал. Никакие беседы в свое время не возымели результата с ним самим. Так почему с Кириллом должно быть иначе?

— Собрание окончено… — донеслось до него.

Вересов поднялся и неспешно двинулся к выходу, когда тот же голос, который всех только что отпустил, четко произнес с интонацией Мюллера в славноизвестном фильме про советского разведчика:

— Господин Вересов, вас я прошу остаться.

«О как!»

Максим давно научился скрывать свои эмоции за маской совершенного спокойствия. Он обернулся к учительнице и подошел к ней ближе.

Она дождалась, когда класс покинет последний родитель, и, наконец, выдохнула:

— Прошу прощения, я не знаю вашего отчества. Не успела еще…

— Максим Олегович.

Она чуть кивнула и продолжила:

— Я хотела поговорить об успеваемости и поведении Кирилла, Максим Олегович. Дело в том, что… Сегодня на аудировании он списывал ответы одноклассника. Разумеется, я поставила ему двойку. После этого он самовольно покинул класс.

— Я поговорю с ним, Марина Николаевна. Согласен, подобное поведение не допустимо. Впрочем, раньше он себя так не вел.

Она снова кивнула и почему-то опустила глаза.

— К сожалению, я не знаю, как он вел себя раньше. Разумеется, я не навязываю никому себя в качестве любимой учительницы, они взрослые, и их предпочтения сформированы. Я всего лишь доведу их до выпускного, и все… Но представления о вежливости и уважении к учителю к шестнадцати годам должны были развиться.

— Многие учителя жалуются?

Только этого Максу и не хватало, чтобы за несколько месяцев до окончания школы Кирилл вдруг решил забросить учебу.

Марина Николаевна покраснела и тихо сказала:

— По счастью, нет. У него это избирательно.

— Понятно. Я поговорю с ним, обязательно, — он помолчал, разглядывая ее лицо. — Впрочем, не могу гарантировать результат. С детьми нынче сложно. Вас-то как занесло к выпускникам? — неожиданно спросил Максим.

Она подняла на него глаза и чуть воинственно, будто защищалась, заявила:

— Мне этот класс доверил Виктор Иванович. Видимо, счел достаточно компетентной, если это вас беспокоит.

— Ну, раз Виктор Иванович, — протянул Вересов, — то больше меня ничего не беспокоит.

Марина Николаевна снова окинула его взглядом, совсем таким же, как когда он вошел в кабинет, на мгновение задержалась на его глазах, озадачилась и продолжила:

— Он способный мальчик. Даже талантливый. Но, наверное, это переходный возраст просто. Именно мой предмет он игнорирует. Я не склонна жаловаться. Но я бы рекомендовала вам больше времени уделять сыну. Это возраст такой. Только кажется, что он взрослый, а на самом деле ему внимания нужно столько же, если не больше, чем в детстве. Да и год будет трудный. Выпускной класс, внешнее тестирование, поступление… Вы знаете, я анкету им раздала на первом нашем классном часе. Попросила ответить на вопрос, кем они хотят стать. Кирилл прочерк поставил.

— Приму ваши рекомендации к сведению, — улыбнулся Максим Олегович. — А прочерк в его анкете ничего не значит. Кирилл далеко не всегда и далеко не всех посвящает в свои планы.

— А вам, его отцу, они известны?

— Вы хотите и мою персону обсудить?

— Нет, я хочу понять, как работать с вашим ребенком. Вы же помните постулат, что нет плохих учеников?

— Не уверен, — не сдержавшись, рассмеялся Максим. — У меня иная профессия.

Глядя на веселящегося родителя, Марина Николаевна нахмурилась и очень серьезно заявила:

— И ей вы явно уделяете больше времени, чем Кириллу.

— Кофе хотите, Марина Николаевна?

Учительница замерла с открытым ртом и поморгала. Потом рот закрылся. Но брови приподнялись.

— Что? — переспросила она, решив сделать вид, что могла ослышаться.

— Я спросил, хотите ли вы кофе, — сказал Макс чуть громче. — Вы ведь намерены мне рассказать, как лучше воспитывать сына. А я, знаете ли, без кофе плохо усваиваю информацию, не связанную с работой.

Ее лицо снова залилось краской, еще сильнее, чем до этого. Но она смело встретила его взгляд и проговорила:

— Нет, я не хочу кофе. Поздно для кофе. Видимо, я влезла в то, что меня не касается. За это прошу простить. И прошу не удивляться третьей его двойке за три недели. Надеюсь, вы не станете винить меня в предвзятости?

Вересов кивнул.

— Может быть, стоит нанять репетитора?

— Может быть, стоит. Если дело во мне.

— Я все понял, Марина Николаевна. С сыном поговорю, репетитора найму. Вот на собрании в будущую пятницу быть не смогу. Деньги на ремонт сдать сейчас?

Вересов полез в карман пиджака.

— Можно, — обреченно кивнула Марина Николаевна и достала из ящика стола распечатанный список с фамилиями учеников. — Распишитесь здесь, что сдали.

Он положил на стол деньги, потом снова полез в карман, достал ручку и поставил рядом со своей фамилией подпись. Подпись была ровной, в меру длинной, со сдержанной «М», фигурной размашистой «В» и оканчивалась странным знаком, похожим на угловатый скрипичный ключ.

— Разрешите откланяться, — с этими словами Максим Олегович Вересов кивнул учительнице и вышел из кабинета.

— До свидания, — запоздало сказала Марина Николаевна, тяжело вздохнула, спрятала деньги в ящик стола и тяжело села на стул. Это было самое первое в ее жизни родительское собрание. И она была в ужасе. Никто не готовил ее к тому, что папы выпускников могут быть… вот такие!

Посидев в тишине минут десять, Мара опомнилась и посмотрела по сторонам. За окном было уже довольно темно. А ей еще добираться. Она сгребла в сумку стопку тетрадей семиклассников с сочинениями. И, надев плащ, заранее принесенный из учительской, вышла из класса, закрыла его и пошла по лестнице вниз, думая о том, что, в конце концов, откажется от каблуков. К черту это нелепое желание быть хоть немного выше! Ноги болели нещадно.

Сдала ключ вахтеру. Вышла на улицу и вдохнула по-вечернему прохладный сентябрьский воздух. Пахло костром. Может, где-то листья палили. Зацокав туфлями по асфальту, торопливо направилась в метро. Маршрут был привычный. На метро до станции «Лесная». Оттуда на маршрутке до Броваров. И автобусом по городу.

В начале десятого вечера Мара зашла в квартиру, включила в коридоре свет и разулась.

— Дед! — крикнула она в сторону гостиной, где в темноте только мигал телевизор. — Дед, я дома!

— Что кричишь? — послышалось из комнаты, и почти сразу в прихожей показался высокий сухощавый мужчина, еще далеко не старик, с сильными залысинами на висках и острым взглядом удивительно ясных глаз из-под густых бровей. — Ну, и что так поздно? — недовольно спросил он.

— Родительское собрание, пробки на трассе, — коротко ответила она, стаскивая с себя плащ и вешая его на вешалку. Там он сразу стал единственным ярким пятном среди серых и черных курток и кофт — плащ был светло-голубого цвета и очень ей шел… на втором курсе.

Она подняла с пола сумку. И пробормотала:

— Мне сочинения еще проверять. Кофе сваришь? Пожаааалуйста.

— Ну и какой кофе на ночь глядя! Ты же уже совсем не ребенок! Сейчас желудок угробишь, что потом делать будешь? — ворчал дед, отправляясь на кухню и доставая турку из шкафа.

— Ну, иначе я над тетрадями усну, — спокойно ответила она, бредя вслед за ним. — Ужасно хочется, дед. С молоком. Молоко есть?

— Молоко есть. А спать надо в кровати, а не над тетрадями. О чем ты только думала, когда решила стать учительницей? Ни выходных тебе, ни проходных.

Петр Данилович снял закипевший кофе, налил в чашку и поставил перед Мариной. Рядом поставил пакет молока.

— Ужинать будешь?

— Неа, — качнула Мара головой. — Иначе точно усну. И у меня призвание.

Она налила молоко в чашку, помешала ложкой и отпила. Потом устало вздохнула и сказала:

— Я сегодня влезла, куда не надо было. Что делать, а?

— Есть суп! Я сейчас разогрею, — дед уже доставал из холодильника кастрюлю.

— Дед, ну не ем я суп ночью, — протянула она и улыбнулась. — Сейчас работать пойду. Честное слово, я даже перекусила перед собранием. А после шести есть нельзя. Вредно.

— А кофе полезно, да? Ничего тебе от супа после шести не сделается, все равно до утра сидеть будешь. А если не станешь есть суп — выкручу пробки!

Мара рассмеялась и положила голову на стол.

— Считай, я готова подписать акт о капитуляции, — пробормотала она. — Но не потому, что я прям не хочу бороться дальше за свои права, а потому что я тебя люблю. Вот.

— Вот и умница!

Петр Данилович поставил перед ней тарелку с супом, сунул в руку ложку и погладил по волосам.

— Так куда ты там влезла, куда не надо? — деловито спросил он у внучки.

— Объясняла отцу шестнадцатилетнего парня, как его воспитывать, — вздохнула она и стала вяло есть.

— И что такого? А то привыкли, во всем им школа виновата. А сами палец о палец ударить не хотят!

— Ну мальчик-то хороший, — протянула Мара. — Он только французский учить не хочет. Никто на него не жаловался никогда, я спрашивала. А я его отцу наговорила… Стыдно.

— Ну ничего, — дед снова погладил Марину по голове, — ничего. Хочет — не хочет. А надо. Значит, правильно, что все родителям сказала. Ты ешь, ешь, не филонь!

— Ем я. Ем, — она демонстративно отправила пару ложек в рот и сосредоточенно прожевала. — Он еще и на собрание опоздал сильно. И Кирилл с утра настроение испортил. Я злая была. Может, позвонить ему, а?

— Конечно, позвонить. Вот прямо сейчас! — дед насупился. — Доедай и ступай к своим тетрадкам. Как же ты любишь себе проблемы придумывать, — покачал он головой.

Мара засмеялась и быстро поцеловала его в щеку.

— Утром позвоню. В половине шестого встану и сразу позвоню! И они меня проклянут на веки вечные.

* * *

Капитан Блез Ратон, широко расставив ноги и держась за бортик, стоял на палубе и глядел на берег. Высокая статная его фигура была видна издалека. Черный плащ, расшитый серебром, развевался по ветру. Темные волосы, доходившие до плеч, были перехвачены шелковой лентой. Он был смугл. Его кожа задубела от солнца и соли. И резкие, крупные, но вместе с тем красивые в своей неправильности черты казались высеченными из камня искусным мастером. Он вглядывался в пристань, скользил темным взглядом по толпе людей, ожидавших, когда начнут на берег выгружать товар, привезенный на «Серпиенте марина».

Пустая шлюпка, отправленная на пристань, едва судно пришвартовалось, все еще не вернулась, и Блез начинал беспокоиться. Может быть, ее заперла мать? Может быть, за время его плавания ее куда-то услали? Или, еще хуже, выдали замуж? С сеньоры Руива станется! Капитан скрежетнул зубами и заставил себя успокоиться. Она придет. Что бы ни было, Дейна придет. А если нет, он найдет ее, что бы ни случилось.

И словно в ответ на его молитвы тонкая фигурка спустилась в лодку — он видел это издалека. И тихонько выдохнул, когда понял, что лодка отчалила и направилась назад, на корабль.

Блез широко улыбнулся и махнул рукой, надеясь, что Дейна тоже видит его. Она махнула ему в ответ, и он не удержался от радостного вскрика.

Конечно же, Дейна видела его. Не могла не видеть. Только его и видела. Столько месяцев она ждала, когда Блез вернется из плавания. Не нужны ей были товары, которые привезла «Серпиенте марина». Нужен ей был только капитан этого корабля. Самый лучший был день, когда Блез возвращался на Исла-Дезесператос, и самый печальный — когда снова покидал его, чтобы бороздить волны океанов во всех частях света. Страшно было Дейне, что однажды он не вернется. Море бывает сурово к тем, кто отваживается его покорять. Опасалась, что мать все же найдет ей за долгие месяцы мужа. В последнее время она все чаще заговаривала об этом. Но больше всего на свете боялась Дейна, что достигнет ее ушей новость о свадьбе капитана Ратона. Знала она, что любая женщина любого возраста в любой стране мира, мечтает об этом отважном храбреце. Вот и сегодня чуть ли не все жительницы городка, разнаряженные в лучшие одежды, прибежали на пристань и замерли в ожидании.

Дейна вздохнула, окинув печальным взором свое платье. Но вновь подняла глаза, чтобы посмотреть на милого ей Блеза. Он стоял на палубе в ожидании ее, а она была все ближе и ближе, и ближе…

Наконец, лодка подошла вплотную к кораблю, были сброшены тросы, и моряки заработали крепкими руками, поднимая ее на палубу. Блез оказался среди матросов и нетерпеливо ожидал, когда Дейна взойдет на корабль. И через несколько таких бесконечно долгих минут он сам подхватил ее на руки и закружил по палубе под веселыми взглядами своей команды.

— Ты, наконец, ты! — воскликнул капитан Ратон.

— Как же долго ты плавал, — шепнула в ответ Дейна и прижалась своей нежной щечкой к его щеке, знавшей соленые брызги и морозные ветра. И добавила обиженным голоском: — Ты целую вечность плавал!

— Так было нужно, родная. Прости… — пробормотал он, зарывшись носом в ее волосы, цвет которых, запах которых сводил его с ума.

А потом так же, с нею на руках, широким и скорым шагом, каким вероятно мерил палубу даже и в шторм, направился в свою каюту. Слуга услужливо открыл дверь, чтобы они спустились по лестнице. Потом миновали узкий, тесный, душный коридор, и, наконец, он, поставив ее на пол, распахнул дверь.

— Входи в мою обитель, красавица, — шепнул Блез, чуть отступив. Сюда он приводил ее впервые.

— Так вот, где проводишь ты свои дни, — улыбнулась она, входя в каюту капитана, и вдруг взгляд ее стал настороженным, — и ночи.

Она ревниво осмотрелась вокруг, оглядела низкий потолок, яркие восточные ковры и дорогие шелковые подушки на полу и на узкой кровати, резные сундуки и шкатулки, украшенные янтарем, бирюзой и яшмой, большое зеркало в золоченой раме в углу, глубоко втянула в себя пряный воздух через чуть расширенные ноздри, принюхиваясь, отчего грудь ее высоко поднялась.

А после оглянулась на Блеза и спросила:

— Почему ты не заберешь меня с собой?

Он подошел к ней. Взволнованно осмотрел ее, снова притянул к себе. И негромко сказал:

— Куда забрать? Сюда? Это ведь не дом. Это место, где я каждый день рискую жизнью. Тебе здесь нельзя, потому что рисковать я могу чем угодно, кроме тебя. Ты — единственное, что дает мне силы жить дальше.

Откинув голову, Дейна нежилась в его объятиях и любовалась его лицом.

— Мой дом там, где ты, — ласково сказала она. — А мама все настойчивее твердит о другом доме для меня, — по бледной щеке скатилась одинокая слеза. — Но я лучше погибну рядом с тобой, чем стану жить с тем, кого она выберет.

— Милая моя, — прошептал он, склонившись к ней, почти касаясь ее губ. — Как же я виноват перед тобой… Я ведь хотел… клянусь, я хотел, чтобы твоя молодость позволила тебе полюбить кого-то другого, не меня, чтобы ты смогла жить спокойно и счастливо… А я… Я бы научился радоваться твоему счастью… И не смог. Я не смог без тебя и никогда не смогу без тебя, Дейна.

— Глупый какой! — отозвалась девушка, и ее веселым смехом наполнилась капитанская каюта. — Да разве ж смогу я полюбить кого другого, кроме моего Блеза?

Она быстро и легко коснулась его губ поцелуем, успела почувствовать горечь табака и довольно облизнулась. И вдруг глаза ее, цвета изумрудов, сделались грустными.

— Уходить мне скоро, мама не пускала меня к тебе. А я сбежала, пока она на мельницу с Хосе Бертино уехала. Да Марии спасибо, что за меня работу мою делает.

Блез помрачнел на мгновение, лоб его нахмурился, глубокая морщина пролегла меж бровей. А потом вдруг улыбнулся и снова поцеловал ее, жадно и нежно одновременно. Как целуют в предвкушении большего. Как целуют после долгих разлук. Как целуют, когда сами души становятся единым целым. Неохотно оторвавшись от нее, такой сладкой, Блез проговорил восхищенно и грустно, но грусть эта была светлой:

— Смелая моя, и ты все равно сбежала! Клянусь тебе, нам нужно подождать совсем недолго. Еще немного, я завершу дела, и мы обвенчаемся и заживем спокойно и вольно. И тогда ни твоя мать, ни флотилии тех, кто желает моей смерти, нам не будут страшны. Я пошел бы на сговор даже и с дьяволом, если бы это могло нам помочь. Куда проще было добиться внимания испанского короля. Последнее плавание, и я буду свободен и честен перед законом.

— Как? — задохнулась Дейна. — Еще одно плавание? И сколько месяцев в этот раз тебя не будет?

— Я не знаю. Никто не знает. Мне нужно изловить капитана Браера. Я дал клятву. Как только станет известно, куда он пристал на этот раз, мне придется отплывать. А далеко он уйти не мог. Это будет мое последнее сражение, даю слово. Больше никаких набегов. Больше никаких грабежей. Его судно перейдет короне, как и все, что будет на этом судне. А «Серпиенте марина» останется мне. И будет обычным торговым кораблем. Никаких угроз, никаких опасностей. Это необходимо, пойми… И я ведь не теперь же отчаливаю. Я здесь, с тобой. Я твой, слышишь?

Дейна кивнула. Прижалась к нему тесно-тесно, словно не собиралась его отпускать, словно это что-то могло изменить.

— Да, ты здесь сейчас. Но как же я буду без тебя потом? Долгие дни, месяцы. Ах, Блез! Я боюсь. Я так боюсь, что однажды ты вернешься, а меня здесь не будет. Или еще того хуже, — глаза ее округлились от ужаса. — Я же знаю, что этот проклятый ван дер Лейден мечтает повесить тебя.

Блез усмехнулся. И успокаивающе погладил ее по спине. Потом положил руку ей на затылок, провел пальцами по нежной коже, зарылся ими в завитушки на шее. И проговорил:

— Ван дер Лейден ничего мне не сделает. Не он. И никто другой. Ты же знаешь — капитан Ратон непобедим.

— Я верю тебе, Блез, — она потерлась о его руку и посмотрела на него. Провела кончиками пальцев по его щеке, подбородку, а после неожиданно дернула шелковую ленту в его волосах, та развязалась, и Дейна снова весело рассмеялась. Капитан мотнул головой, волосы рассыпались по плечам, а потом он вдруг разомкнул объятие и ласково шепнул:

— Забыл совсем! У меня подарок для тебя.

Открыл шкатулку, стоявшую на столике тонкой работы, вынул оттуда маленький мешочек из синего бархата и высыпал себе на ладонь блестящее ожерелье из светло-зеленого жемчуга такой красоты, какой, кажется, не могло существовать в природе. Но он так изумительно подходил бы к ее глазам, что ни о какой цене и речи не шло с той минуты, как Блез увидал эту длинную нить, которую можно было обернуть много раз вокруг ее тонкой шеи. И все равно оно станет свисать ниже груди.

— Можно я надену тебе? — спросил он.

— Можно, — зачарованно шепнула Дейна.

Блез снова приблизился к ней, мимолетно касаясь пальцами ее теплой кожи, накинул на шею ожерелье — жемчуг был прохладным и тяжелым. А потом капитан закрыл глаза, быстро наклонился и поцеловал пониже ушка — долгим и горячим поцелуем. Дейна замерла, закрыв глаза, мечтая остаться так навсегда, чувствуя, как внутри нее загорается от его горячих губ что-то доселе неведомое. И крепко прижала рукой ожерелье, охлаждая им грудь.

— Блез, — тихонько позвала она, — мне пора, Блез.

Он нехотя отстранился и вынудил себя улыбнуться — она заставляла его терять разум, никаких усилий к тому не прилагая. Совсем еще юная, совсем еще неопытная… Встреченная им между бурями его жизни и сделавшаяся истинной его пристанью. Вместе с тем она будила в нем чувства, на какие, он думал, не может быть способен никто. Потому что чувств таких ни на земле, ни в море, ни в воздухе быть не может. Ни одна женщина из тех, что он знал в своей жизни, не заставляла его пылать изнутри. Ни одна, даже самая искусная, не могла заменить ему этих глаз, этого голоса, этой хрупкости и совершенной красоты. Ни одну он не любил. Только ее.

— Поедем вместе, — хрипло выдохнул Блез. — Я сойду с тобой на берег. Все и так знают, что Ратон любит Дейну. И что Дейна любит Ратона.

— Дейна любит Ратона, — эхом отозвалась девушка, — и Ратон любит Дейну.

Она вложила свою ладошку в его руку.

— Я бы никогда с тобой не расставалась, Блез.

Капитан улыбнулся в ответ. И вместе, рука об руку они вышли из каюты. Их ладони не расцепились ни на минуту. Ни когда садились они в лодку, ни пока плыли к пристани, ни когда вышли на берег. Потом так же, вместе, мимо суетящейся и пестрой толпы, они шли к таверне сеньоры Руива. Он поцеловал ее в щеку напоследок в двух кварталах от дома. И со словами «Я скоро снова приду» пошел прочь.

Как раз в это самое время поблизости оказался Дьярмуид. Едва увидав Дейну, он замахал руками и закричал, пробираясь к ней:

— Сеньорита Руива! Сеньорита Руива! Вы же помните про именины моей сестрицы? Вы же придете? Весь город будет! Танцы, веселье! Приходите, сеньорита Руива, я буду ждать! Все мы будем ждать.

Не успевший далеко уйти капитан Ратон замер и обернулся назад так, словно бы испытывал напряжение во всем своем теле. И взгляд его сделался насмешливым и совсем недобрым.