7. Личная жизнь Марины Николаевны Стрельниковой
Личная жизнь Марины Николаевны Стрельниковой была загадкой даже для нее самой. Девушкой она была уже взрослой. И понимала, что, собственно говоря, то, что происходит, очень странно не только по меркам современного общества, но уже даже и по мнению деда, который был приверженцем старорежимных моральных устоев. Впрочем, в основном ее воспитанием занимался именно он, пока мать который год работала домработницей где-то в далекой и загадочной Португалии, чтобы обеспечить безбедное существование и хорошее образование своей дочери. Но в последнее время дед всерьез озадачился и все пытался познакомить ее хоть с кем-то из внуков своих многочисленных приятелей. Хотя фаворитом оставался Федор Нетудыхата. Главным преимуществом Федьки было проживание в соседнем подъезде. Дед мог быть спокоен — Мариночка останется под присмотром, и никто никуда ее не увезет.
Проблема заключалась в том, что Мариночке никакой Федька не нравился.
В жизни ее самым страстным чувством на многие годы осталась первая школьная влюбленность в одноклассника.
Итак, номер один. Илюша Ракушкин.
Они не сидели за одной партой, не делали вместе уроков. И были так далеки друг от друга, как только могут быть далеки два человека. Илюша был сыном профессора физико-математических наук. Мать — кандидат исторических наук. Илюша был начитан и упакован.
Самым ярким впечатлением Мары об этих отношениях были танцы в шестом классе. Она впервые в жизни пошла на школьную дискотеку. Там за право танцевать с ней подрались Федька Нетудыхата и мальчик из параллельного класса Дима Миронов. Разнимал их Илюша. Когда носы были разбиты, а рубашки порваны, Ракушкин рявкнул: «Было бы из-за кого!»
И после этого случая Мара перестала бывать на дискотеках. И не только на школьных. Она вообще на дискотеки и в клубы не ходила. Влюбленность ее перестала быть романтичной и стала мучительной. Изводила она себя этой любовью почти до самого окончания школы.
В одиннадцатом классе они дружно прогуляли физ-ру и устроили сорок пять минут откровений, когда все друг другу признавались, кто кому и когда нравился. То, что в Илью влюблены все без исключения девочки, Мара знала прекрасно. Но когда он заявил, что до восьмого класса молча страдал по Стрельниковой, она едва не подавилась печеньем. В этот момент она поняла, что, в сущности, ей уже все равно.
Илья поступил в Институт международных отношений КНУ им. Тараса Шевченко. Мара — в свой иняз. Больше они не виделись.
Ясное дело, что в инязе, да еще и на французском отделении с мальчиками наблюдался пожизненный дефицит. Собственно, в их группе мальчик был всего один. И тот хиленький. Потому, сдав первую сессию и сообразив, что учиться не так уже и трудно, Мара приступила к трудновыполнимой задаче — поиску парня. Хотя бы потому, что к восемнадцати годам неплохо бы было попробовать целоваться.
Номер два. Стас. Фамилию она не помнила.
В аське у него был ник MaG. Познакомились они в феврале на каком-то ресурсе, где она начала публиковать свои стихи. Этот нахал пробовал ее критиковать. То, что публиковал он, никакому литературному анализу не поддавалось. Однажды Мара мягко сказала ему, что это не стихи. После этого он предложил встретиться. Гуляли они три недели. Бродили под ручку по улицам. Юноша оказался робок, но страшно умен. К концу третьей недели они все-таки поцеловались. Мара до сих пор помнила этот день до мельчайших подробностей.
Сначала они пошли в кино. Потом он купил ей букетик подснежников. А после проводил домой. В доме лифта не было. На третий этаж поднимались пешком. И Мара вяло размышляла о том, как бы заставить его хоть сегодня целовать не в щечку, а в губы. Но ничего делать не пришлось. Юноша, видимо, тоже решил, что час настал. И, оказавшись у двери, тесно прижал ее к стене и впился в ее губы неуклюжим и неумелым поцелуем.
Это длилось минуты три. Было влажно и смешно. Его язык настойчиво и совершенно хаотично исследовал ее зубы, щеки и нёбо. Он явно побрился, прежде чем идти к ней, но кое-где недостаточно тщательно. И крошечные кустики щетины весьма неприятно царапались. Он старательно вдыхал и выдыхал воздух носом и изображал страсть, руками шаря по ее спине. Когда все закончилось, довольно улыбнулся. Мара пропищала: «До встречи!» И быстро скрылась в квартире.
Весь вечер Мара занималась анализом сложившейся ситуации. И, уже отправляясь спать, сказала себе: «Да ну нафиг!»
После этого Стас еще раза три пытался проводить ее домой, она делала вид, что страшно занята, что ее завалили семинарами и контрольными, что у нее даже в шесть часов вечера консультации. В итоге он отстал. И эту историю можно было считать закрытой.
Номером три стал Федя Нетудыхата.
Да, да. Был и на его улице праздник. Дед нарадоваться не мог.
Целых четыре месяца на втором курсе она помогала ему с высшей математикой, которую он мог не сдать на сессии. Мара была гуманитарием. Но даже она лучше понимала вышку, чем дедов фаворит. Они ходили в кино. Он приглашал ее в кафе. Она хорошо усвоила, что он обожает решительно все, что она делает. И ей стало скучно. К тому времени она успела сделать вывод, что, может быть, поторопилась со Стасом — тот хоть умел ее рассмешить. Федька же даже целовался хуже. И был ужасным занудой. Потому, не слушая увещеваний деда, Мара бросила его сразу после нового года.
На третьем курсе остро стал вопрос секса. К нему, как и ко всему прочему, она подходила фундаментально. На летних каникулах она открыла для себя женский роман, хотя до того читала исключительно Стивена Кинга и классиков мировой литературы. Начитавшись о заоблачных высях, в которые улетали героини романов, и, набравшись определенных теоретических знаний, Мара решила, что пора брать свою жизнь в собственные руки и опробовать что-нибудь из прочитанного на практике. И стала напрашиваться иногда к подружкам в общежитие — делать вместе уроки.
Там она и познакомилась с номером четыре.
Четвертого звали Игорь. И он был химиком. Впечатление производил самое благоприятное. В меру интеллигентный, глупостей не говорил, шутил только по делу. Внешне, правда, весьма средний. Но зато Маре с ним было интересно.
Перед тем, как оказаться в постели, они встречались два месяца. Но и тут ее ждал облом. Игорь девушку раздел. Игорь девушку завел. Игорь очень торопился. И в итоге сдулся быстрее, чем Мара успела что-то сообразить. Даже презерватив надевать не пришлось. Физиология сработала раньше. Потом они только хохотали, обнявшись на кровати. Но недолго. Она отговорилась тем, что надо простыню сменить, да и в душ бы сходить неплохо. Он пару раз пробовал извиниться, Мара мотала головой и твердила: «Да все нормально!»
Но больше в общежитие не ходила, чтобы случайно на него не напороться. Потому что теперь воспоминания об Игорьке вызывали у нее только смех. И легкую досаду на себя — следовало искать кандидата поопытнее.
После этого Мара стала фаталисткой. И решила положиться на судьбу, потому что той виднее. На четвертом курсе в институте выжимали из будущих бакалавров все, что могли. Вторая половина учебного года основательно вскипятила ее мозги. Модульный контроль плавно перетек в летнюю сессию. Летняя сессия — в госэкзамен. А гос — в поступление в магистратуру. Это был самый сумасшедший год в ее жизни.
А на пятом курсе ее отправили в Бельгию на два месяца по программе обмена. Вместе с Леськой. Как так вышло, она и теперь еще не понимала, потому что красный диплом бакалавра получила не только она. А никаких связей у нее не было. Но восприняла это как подарок той самой судьбы, на которую она полагалась. И решила использовать этот шанс на полную катушку. Как и Леська. Только катушку они понимали по-разному. В Бельгии Леська тусила. Мара — пахала. А вернувшись в Киев, занялась дипломной работой.
Ухажеры нарисовывались сами, но ей было некогда. Подружки вокруг все активнее выходили замуж. А Мара училась, подумывая остаться на кафедре. С кафедрой произошел очередной облом. Но зато повезло с гимназией, куда она устроилась после учебы.
Стоит ли объяснять, что краткое общение с господином Вересовым в его автомобиле произвело на Марину Николаевну неизгладимое впечатление?
Она сердилась?
Да, она, черт подери, должна была сердиться!
И вместе с тем именно сердиться у нее не получалось. Потому что пропала она куда раньше, чем он успел ее поцеловать. Наверное, еще в тот день, когда явился на родительское собрание.
Ни разу в жизни ни один мужчина такого себе с ней не позволял. Похищение, странный ужин на даче, поездка домой. И это…
Весь субботний вечер она просидела в своей комнате над тетрадями, делая вид даже перед собой, что не произошло ничего примечательного. Подумаешь, мужчина поцеловал. Подумаешь, на подгибающихся ногах домой две улицы бежала. Подумаешь, уже несколько часов вместо разбегающихся перед глазами строк видит его лицо, когда он прощался.
Кое-как отмахавшись от деда с ужином, легла спать пораньше, потому что оставалось только воскресенье. А выспаться надо было на неделю вперед. Но, периодически поглядывала на телефон — вдруг пропустила звонок или смс от Вересова. Телефон равнодушно молчал.
В воскресенье она устроила генеральную уборку. Дед насторожился. Когда Мара начинала прибираться тщательнее, чем просто пройтись с тряпкой и пылесосом по пыльным местам, значит, что-то произошло. Пару раз заикнулся спросить, в чем дело, но когда она взобралась на стул в туалете и начала откручивать плафон, смог задать один-единственный вопрос:
— Тебе помочь?
— Не-а. Сама! — ответила Мара.
К вечеру стало ясно, что Вересов даже не думает ей звонить. И эта мысль теперь уже не просто угнетала. Хотя и до истерики было далеко.
До ночи сидела за компьютером и периодически проверяла электронную почту. Там тоже ничего. Номера телефона Максима Олеговича при себе у нее не было — анкета осталась на работе. Но даже если бы это было не так, ни писать, ни звонить ему она не собиралась. В конце концов, это он похитил ее, а не наоборот. Вот пусть сам и расхлебывает!
Мара глупо рассмеялась. Больше чем через сутки после поцелуя к ней начало возвращаться чувство юмора. А это положительный симптом.
И еще была мысль, которая немножко грела. Совсем немножечко. Во-первых, Максим Олегович потрясающе целуется, потому что никогда и ни с кем при своем, несомненно, очень богатом жизненном опыте, она ничего подобного не испытывала. А во-вторых, кажется, это были самые романтичные в ее жизни выходные.
Нет, это все-таки не одна, а две мысли.
В понедельник погода снова испортилась. И вместе с ней испортилось настроение.
Мару штормило. По-настоящему. Поминутно поглядывала на телефон, который упорно молчал. Потом ругала себя за то, что вообще губу раскатала — какой идиот станет звонить в шесть утра, а именно в это время она собиралась на работу.
Под проливным дождем она брела на остановку, понимая, что от такого ливня зонт не спасает. И пора доставать сапоги. Ботинки вымокли. Более того, небольшая щель на носке зародила в ней неприятную мысль, что правый ботинок расклеивается. А это точно было некстати. Потому что новая обувь в планы не входила. Не в этом месяце.
Первый урок был у 11-Б. Аудирование. Опять. Мара поглядывала на Кирилла. Тот поглядывал на Мару. И слушал текст. И даже что-то там записывал. Сам. На Новицкого не оглядывался.
«Может же, когда хочет!» — удовлетворенно подумала Мара, решив, что на отца он все-таки не очень похож. Сдал все вовремя. А сдавая, спросил:
— Я подойду к вам на перемене, Марина Николаевна?
— Зачем?
— Вопросы есть. По аудированию.
Мара обреченно кивнула. И всю перемену слушала монолог Вересова-младшего. Тот задавал бесконечные вопросы, не особенно вслушивался в ответы. И комментировал каждый пункт в заполненных тестах. Это ей что-то очень сильно напоминало, но никак не могла понять, что именно. А когда мальчишка выдал с потрясающе знакомой интонацией: «Я совсем заговорил вас, Марина Николаевна!» — она едва не стукнула себя по лбу. Манипулятор! Совсем, как отец! Вот уж где специалисты по переливанию из пустого в порожнее с самым серьезным видом.
Но, надо сказать, она тоже хороша!
Ее так и подмывало спросить у Кирилла, как прошли выходные, надеясь, что он выдаст хоть что-нибудь из интересующей ее информации. И ей пришлось приложить недюжинную силу воли, чтобы заставить себя хоть об этом молчать.
Весь день после этого она дергалась на каждый звонок. Но Вересов так и не позвонил.
И укладываясь спать поздно ночью, она понимала, что никакие мысли уже не греют. Зачем бы Вересов ни притащил ее на дачу, он явно был разочарован. И если ей понравилось, как он целуется, далеко не факт, что ему понравилась она при ближайшем рассмотрении. А самые романтичные выходные в ее жизни вряд ли показались ему хоть отдаленно такими же.
* * *
Дейна уныло мыла полы в зале. Вторую неделю таверна была полупустой. «Серпиенте марина» покинула Рэдбей, за ней отплыла «Белая черепаха», еще несколько кораблей ушли на север на следующий день.
И только под вечер в «Какаду и антилопе» собирались местные жители пропустить по стаканчику да сыграть в кости.
Все это время Дейна плохо ела и мало спала. Лицо ее осунулось, глаза, ставшие еще больше, потускнели, а губы не улыбались. На улицу девушка теперь почти не выходила, постоянно что-то мыла, чистила, возилась на кухне. Всегда в старом домашнем платье, с платком на голове, под которым не видно было красных ее волос. И в окно больше не выглядывала.
Свой последний взгляд на бухту бросила она в тот рассветный час, когда знала, что Блез покидает Исла-Дезесператос в поисках проклятого Браера. Она видела, как паруса «Серпиенте марина» растаяли на горизонте, и в тот миг навсегда отвернулась от моря. Когда капитан Ратон вернется с победой, а в этом Дейна ни минуты не сомневалась, довольный и счастливый помчится он в красивый дом за Синей бухтой. Там его будут ждать. И там разделят его радость.
По-прежнему заглядывал в таверну Дьярмуид. Привозил им свежий хлеб из пекарни своего отца. И чудесные пирожные, которые делала его мать. Глядел на нее настойчиво и влюбленно, все же немного осмелев по сравнению с теми днями, когда пиратское судно капитана Ратона стояло в порту Рэдбея.
Забегал и Тоби. Звал Дейну к ним, да она лишь качала головой, ни на что не соглашаясь.
Мать наблюдала за ней и все больше сердилась. Но старалась помалкивать. Знала она, отчего на душе дочери черно и пусто. Сама была молода. И сама была влюблена. Но знала она и то, что может излечить разбитое сердце Дейны.
Как раз в тот момент, когда девушка, снова склонившись над полом с тряпкой, оттирала на нем грязное пятно от перевернутой накануне похлебки, мамаша Жасинта вошла с улицы в зал, и, внимательно осмотрев его, одобрительно кивнула:
— Ай да умница ты, милая моя! Хорошей хозяйкой будешь в нашей таверне, когда я уйду в мир иной!
— Я каждый день молю небо, чтобы это случилось как можно позже, — отозвалась дочь, не поднимая головы.
— Господь наградит тебя за твою доброту! — махнула рукой мать. — Мужем хорошим, домом богатым, почетом и уважением — тем, чего мать твоя не имела никогда!
— Да, мама, — Дейна поднялась, подхватив ведро, выплеснула из него грязную воду на улицу и тут же вернулась обратно.
Мать же, усевшись на стул, сосредоточенно перекладывала салфетки и ложки, словно бы между делом, продолжая:
— Но и я, чем могу, подсоблю тебе. Ты же знаешь, Дейна, твое счастье для меня дороже собственного. Была я сегодня у сеньора Кальво. Так вот он сказал, что Дьярмуид хочет жениться на тебе. Влюблен давно, да оно и видно, что души в тебе не чает. И тебе пора присмотреться к нему… Он парень хороший, никогда тебя не обидит. Будешь у сеньоров Кальво жить припеваючи. Любят они тебя… Словом, мы, милая, сговорились, что свадьбу сыграем без промедления. О помолвке нынче же вечером и объявим, — и тут же сменив тон со спокойного на угрожающий, мамаша Жасинта добавила: — И только попробуй мне перечить, Дейна! Не то велю Хосе Бертино запереть тебя и не давать ни еды, ни воды! И все равно замуж отдам — дождусь покорности!
— Хорошо, мама, — тихо ответила Дейна.
Оглядевшись, она решила вытереть столы и лавки, чем и занялась с большим рвением.
— И если ты мне скажешь еще хоть слово про своего капитана, то я поотрезаю твои косы, новые растить годами будешь! А Дьярмуид тебя замуж хоть лысую возьмет! — продолжала разглагольствовать мамаша Жасинта, а потом вдруг замолчала и снова пристально посмотрела на дочь, мотнула головой и переспросила: — Что ты сейчас сказала?
— Хорошо, мама, — повторила Дейна. — Я выйду замуж за Дьярмуида.
— Правда, что ли? — охнула мать, не веря своим ушам, и схватилась за пышную грудь, под которой билось большое и нежное ее сердце.
— Правда, — бормотнула девушка. — Я не стану вас печалить.
Мамаша вскочила со стула и бросилась к ней, схватив за локоть и развернув лицом к себе.
— Одумалась? — охнула она. — Золотая моя! Ты одумалась?! Я ведь знала, что моя Дейна самая разумная, самая послушная, самая лучшая дочка из всех! Что ж, твой пират тебе больше не мил, счастье мое?
— Я стану сеньорой Кальво, мама, вам этого мало? — устало спросила Дейна.
— Главное, счастье мое, чтобы и тебе этого было достаточно! А мать твоя счастлива теперь так, что сердцу неймется! Пойду обрадую Хосе Бертино! Завтра Кальво приедут к нам. Сговариваться о тратах на свадьбу! Ты уж принарядись!
С этими словами мамаша Жасинта бросилась на задний двор. А Дейна вернулась к столам и лавкам.
С того рокового часа, когда Дейна смирилась с решением матери, дни по-прежнему бежали за днями. Было решено, что свадьбу сыграют в «Какаду и антилопе», а свадебный торт испечет сеньора Катарина. Сеньор Кальво безуспешно сражался с мамашей Жасинтой за каждый сантим. Хосе Бертино колесил по всему Исла-Дезесператос в поручениях, которые давала ему сеньора Руива. Дейна покорно примеряла покрывало из фламандского кружева и показывалась матери в юбке, как у испанской инфанты.
И только донна Йоханна горестно вздыхала, когда ей раз за разом приходилось ушивать платье в талии.