Глава 67

Матвей Плохо помню, как добирался до самой, мать его, крутой в этом городе больницы, с купленным на мое бабло оборудованием. Лучшее техническое оснащение, лучшие специалисты, но ничего не помогало спасти мою маленькую девочку. Моего хрупкого невинного херувима. Совсем малышка, даже не видевшая жизни, уже столько перенесла по вине этих гребаных гандонов. Сидел сзади, на пассажирском сиденье, трясущимися руками пытался закурить сигарету, и ничего не получалось. Пока Харон с непроницаемым лицом не поднес к моему лицу горящую зажигалку. – Насколько все хуево? – прохрипел с трудом, затягиваясь едким дымом, который хоть чуть-чуть прочистил мозги. Руки тряслись настолько сильно, что я едва удерживал сигарету. Сколько раз пытался бросить, избавиться от этой дурной привычки, и каждый мать его раз, срывался.  Стоило лишь посетить больницу, войти в палату, где лежала в коме, опутанная проводами, окруженная аппаратами моя маленькая принцесса. Все. В тот же миг, мой мир рушился, сгорал до пепла, оседая горечью на языке, стекая слезами по щекам. Никогда не думал, могу рыдать белугой, сидя возле постели дочери, бережно сжимая пальцами ее маленькую хрупкую ручку. Там в палате, я познал всю бесполезность бабок. Когда никакие деньги, сколько бы их не было в наличии, не могут купить здоровья моей малышке. Я бы отдал все на свете, лишь бы снова моя Алечка открыла глазки, посмотрела на меня, улыбнулась, и назвала папочкой. Все эти три года я не сдавался, боролся за жизнь моей девочки. Даже молился, впервые прося о чем-то сначала Бога, потом дьявола. Предлагал, чтобы они забрали мою жизнь, взамен жизни моего нежного хрупкого цветочка. Но очевидно, ни в раю, ни в аду, никому нахрен не сдалась моя черная обугленная душа. Состояние моей девочки ухудшилось, став критичным. Конечно, я был к этому готов. Еще при рождении нас предупредили, что вряд ли дочь доживет даже до трехлетия. Но я, блядь, верил в чудо. Показывал ребенка всем самым именитым светилам медицины. И все разводили руками, давая одни и те же прогнозы. Большую часть жизни моя дочь провела в больнице. Те краткие мгновения, когда я привозил ее домой. Мог брать на руки, гулять с ней, читать книги, это были самые счастливые мгновения в том жалком существовании, что я влачил.  Наверняка, это меня так наказывали за все те грехи, что я собрал за всю свою отнюдь не праведную жизнь. Не заметил, как в рекордно короткие сроки долетели до больнички, где лежали оба моих ангелочка. Два самых важных в моей жизни человека. И если я потеряю хоть одну… Думать не хотел, какой тогда монстр вырвется на свободу. Вздрогнул, ощутив, как кровь закипает при мысли, что я сотворю с Никольским, с Антипой, едва вернусь домой. Они ответят за все, что сделали с моими девочками. По полной. Джип, скрипя колесами остановился у главного крыльца. Как вылетел, и пулей метнулся в больницу. Как миновал холл, лифт, оказался на нужном этаже детской реанимации. Не помнил. Действовал на автомате. Пришел в себя лишь застыв соляным столбом у огромного панорамного окна вместо стены. Смотрел безумным взглядом на кровать, где укрытая белым одеялом, лежала моя маленькая девочка. – Здравствуйте, Матвей Устинович… – Что с ней? – прохрипел тихо, словно боясь разбудить моего ангелочка. – Что с моей дочерью? – Матвей Устинович, прошу вас, пройдемте в мой кабинет, – продолжал уходить от ответа лепила, и тогда я развернувшись, схватил его за грудки, как следует встряхнул. – Что, блядь, с моим ребенком? Мне позвонили, сказали, что все плохо. Я вам за какой хуй столько бабла плачу? – Елизар, – на плечо легла тяжелая рука Харона, – остынь, брат. Грохнешь лепилу, он тебе ничего не расскажет. Ну же! Отпустил доктора, и снова развернулся к окну, за которым на постели лежала моя дочка. – Матвей Устинович, прошу вас, лучше нам поговорить в моем кабинете. Отпустил доктора, и даже разгладил невидимые складки на его голубом халате, с каким-то дурацким рисунком. – Хорошо, веди в свой кабинет, лепила. Побазарим. * * * Разговор с врачом прошел словно в тумане. Я не слышал половину из того, что мне говорил лепила. В памяти отложилось лишь то, что дни моей девочки сочтены. Ей уже ничто не поможет. Ни один врач, будь он даже семи пядей во лбу. И я верил главному врачу, этому самому крутому детскому кардиологу в стране, которому платил охуенное бабло. Этот говорил всю правду, всегда. Какой бы страшной она не была. Не подвел и на этот раз. Погружая меня во тьму, в беспросветное отчаяние. Остальное из нашей с ним беседы вылетело из головы. В сознании билась, лишь одна фраза доктора. «Вас позвали, чтобы попрощаться!» Из кабинета врача выходил, не ориентируясь в пространстве, не чувствуя тела. Ничего не видел и ни на что не обращал внимания. Позабыл обо всем на свете. Добрался до палаты, в которой моей девочке суждено было провести свои последние часы. Рухнул в кресло возле кровати, трясущейся рукой сжал ее тонкие маленький пальчики. И вот тут меня прорвало. Наклонился, перецеловал каждый, прижал ее ладошку к щеке. И заговорил. Как в последний раз. Рассказывая обо всем, в разумных пределах, что произошло дома, пока моей девочки не было. О ее любимой кошке, об игрушках, о Кларе Михайловне, и конечно, о моем персональном Ангеле. Слова лились сами по себе, от души, от чистого сердца. Рассказывал о том, как мечтал бы их познакомить. И что мой Ангел стала бы отличной мамой для моей дочки. Говорил, и даже не замечал, как по моим щекам катятся слезы. Как в груди все сжалось от невыносимой раздирающей боли. Нежно поглаживал ее ладошки, осознавая, что это мои последние часы с дочкой. Когда говорил о Лине, о том какая она добрая и хорошая, мне даже показалось, что к моей щеке кто-то прикоснулся. Словно моя девочка благословляла меня, желая счастья. И прощалась. В тот же момент, приборы, окружающие кровать, запищали, а затем замолчали. В палате воцарилась гнетущая жуткая тишина. Появившиеся врачи лишь констатировали смерть. Отключили дочку от аппаратов жизнеобеспечения. И, накрыли простынкой. Я даже не помнил, как встал, тихо подошел, встал рядом с кроватью на колени, обнял Алечку, зарываясь лицом в темные волосики, и поцеловал в лобик. Подхватил ее хрупкое тельце на руки, прижал к груди и сел обратно в кресло. Покачивал ее, и напевал нашу с ней любимую песенку. Очнулся лишь под утро, когда на плечо опустилась тяжелая рука Харона. – Время вышло, брат! Пора!