Глава 38

Дан ни на одни переговоры так не собирался, как на эту вечернюю встречу. Он уже второй час торчал в гардеробной, меняя рубашки, костюмы и галстуки. И хоть сам понимал, насколько ненормально выглядят со стороны эти затянувшиеся переодевания, но они помогали хоть немного справиться с нервозностью.

В очередной раз сменил светлую рубашку на темную, затянул узел галстука и уставился в зеркало. Увиденное не понравилось от слова совсем. Горящие глаза, взъерошенная шевелюра, а дальше безупречный деловой образ.

Лично он с подобным типом не стал бы договариваться даже о покупке ларька, а ведь он собирался убедить старшего рода — даже не убедить, а упросить, уговорить — позволить ему общаться с собственными детьми. Позволить признать их, принимать участие в их жизни. А кто доверит детей человеку с такой внешностью?

Сам Даниял ни за что бы не доверил, наоборот, гнал бы в три шеи. Он не знал, с кем придется вести разговор, но была надежда, что это достойный и уважаемый человек. Дана рассказывала, что у них с родственниками отца были какие-то распри, но может прошло время, и отношения наладились?

В любом случае, Аверин обязан был его проверить, оставалось надеяться, что здравый смысл победит, и родственник девушек хотя бы выслушает Данияла.

Содрал галстук, через голову стянул рубашку и отбросил в сторону. Брюки сменил на джинсы, выбрал черную футболку с логотипом бренда и пригладил волосы рукой. Ну вот, так-то лучше. По крайней мере, ушло ощущение некачественного фотошопа, будто к идеально сидящему костюму приделали чью-то голову. И Данке больше нравилось, когда он был в футболке и джинсах…

Стоп, так не пойдет. Дан прекрасно осознавал, что сегодня их с Данкой отношения будут обсуждаться в последнюю очередь. Для начала следовало добиться самой возможности допуска к своей семье, а следующим этапом обозначить степень этого самого допуска.

И еще он понимал, что такое определение Данки с их детьми может произносить только в мыслях. Он потерял право называть их своей семьей, когда подписал документы об аннуляции брака, так что на сегодняшний день для нее и для их детей он посторонний, чужой человек. Прохожий… Прохожий… Прохожий, мать твою!

Да только слепой не увидит их сходства с Никиткой, а куколка Настя — его маленькая Данка! Они семья, его семья, и только себя самого следует винить в том, что теперь нужно вымаливать право просто видеть всех троих на расстоянии вытянутой руки.

Дан закрыл глаза и прислонился лбом к прохладному зеркалу. Все могло быть по-другому. Всего лишь стоило выбросить телефон с грязными снимками, взять на руки жену, увести ее сестру, сесть в самолет и улететь. Никому ничего не объясняя, ни перед кем не оправдываясь. А потом Цюрих, счастливая жизнь с любимой, рождение детей — не каких-то других, иллюзорных, а именно этих детей. Как, оказывается, все было просто…

Снова взъерошил волосы и уперся руками по обе стороны от зеркала. Нет, так не пойдет. Если он продолжит себя терзать, то на встречу явится выхолощенным и разбалансированным. Дан не может себе позволить такую роскошь, от сегодняшнего разговора напрямую зависит его жизнь, как бы пафосно это ни звучало.

Глянул на часы — есть еще минут сорок. Подавил желание снять напряжение глотком виски — не хватало дышать на старшего рода алкогольными парами! К тому же Данияла не покидала надежда, что сегодня получится увидеть детей. Для встречи ему назвали адрес, по которому он искал Дашу, и Дан даже подарки купил. Так что сейчас только что-то безалкогольное.

Звяканье льдинок в бокале с колой действовало успокаивающе. Он сидел на балконе-террасе, откинувшись на спинку дивана и вытянув ноги, а сам снова и снова прокручивал в голове их сегодняшнюю встречу.

Сердце забилось сильнее, стоило вспомнить упрямо сжатые губы своего сына и порхающие реснички дочки. Он чувствовал своих детей — даже сейчас, на расстоянии, чувствовал. Пока они его боятся, но Дан сумеет найти подход, они привыкнут и обязательно его полюбят. Главное, что теперь у него есть кого любить, ему так болезненно этого недоставало.

А потом перед глазами возникла Дана. Он сомкнул веки, чтобы вспомнить каждую эмоцию, промелькнувшую на ее лице, каждый пропущенный вздох. Данка хорошо владела собой, но, когда он удержал ее, захотел насмотреться, она дрогнула.

Дан увидел, поймал этот метнувшийся в сторону взгляд. Она опустила голову, а когда подняла, на какие-то доли секунды в глазах мелькнуло хорошо знакомое ему выражение — безнадежной тоски. Сам Дан часто наблюдал такое в зеркале.

Конечно, он не смел надеяться. Конечно, он не имел права даже мечтать о том, что Дана до сих пор его любит. Но эта секунда, этот тоскующий взгляд зародили пусть крохотную, но надежду. Даже если бы она ненавидела его, если бы злилась и ругалась, он был бы счастлив. Единственное, чего боялся Даниял — ее равнодушия.

С отцом они сегодня почти не говорили. Дан сидел рядом и молчал, и отец молчал. Там же, пока Дан был в палате, позвонил Аверин и назначил вечернюю встречу дома у Даны.

— Не строй лишних иллюзий, Баграев, — предупредил он, — готовься к конструктивному разговору без соплей и сантиментов.

Дан коротко его послал и отключился. Отец молча покачал головой, и только когда он собрался уходить, сказал напоследок:

— Сынок, ты должен сделать все для них. Согласиться на все условия. Больше ни на кого не оглядывайся, делай так, как лучше тебе. Думай о них. Постарайся вернуть ее. А я приму любое твое решение.

Они — это Данка и дети. Дан так и собирался.

Посмотрел на часы — пора. Въезжая во двор, вспомнил, как заходилось в груди, когда видел «Дарию Михайловну», и усмехнулся. Что бы ни было в прошлом, Данка пришла именно в семью его сестры, и если это не судьба, то небу придется поменяться местами с землей. А раз судьба, то он больше ее не отпустит.

Поднялся на этаж, дверь открыла Ольга. Отошла в сторону, пропуская его внутрь. Даниял внес коробки с подарками и заполнил собой всю прихожую. Эти типовые многоэтажки, тесные, неудобные, как бы он хотел перевезти свою семью в дом…

— Дети гуляют, — сухо сообщила Ольга.

— Пусть тогда постоят здесь, — Дан пристроил коробки на тумбочку, Ольга пожала плечами.

— Проходи.

За ней стоял Волошин, но стоял в стороне, сложив руки на груди. Он как будто не родственник?..

— С кем я буду разговаривать? — обратился к нему Даниял. Расшаркиваться и пожимать друг другу руки было не к месту. Тот явно придерживался того же мнения.

Распахнулась дверь, и в коридоре показалась высокая фигура.

— Со мной. Проходи, Баграев, поговорим.

— Твою мать, Аверин, — вырвалось у Данияла раздраженное, и в то же время, он не смог сдержать вздох облегчения.

Костя сам сказал — без соплей и сантиментов. Они оба умеют разговаривать, а значит, без сомнения, договорятся.

— Поговорим, — ответил Дан и шагнул вглубь коридора.

Дана с нарастающим волнением вслушивалась в голоса, доносящиеся из прихожей. Слов было не разобрать, но ей вполне хватало интонаций. Особенно, одного голоса. Делать вид, будто он ее вообще не волнует, не было никаких сил. Эта особая манера на британский манер «перекатывать» слова. Этот низкий тембр, от которого до сих пор тело по всей поверхности покалывало, будто она покрывается изморозью.

Данка вцепилась в спинку стула. Ну почему ей не позволили самой повести детей в «Маленькую страну»? И Клима жаль — у него дети остались в другом городе и жена, а он здесь других малышей должен выгуливать. Перед самым приходом Данияла она запаниковала и попыталась сбежать.

— Я не смогу спокойно сидеть и смотреть на него, — заявила, стараясь унять колотящееся сердце и избегая смотреть в глаза Оле. — Будет лучше, если я уйду.

— Что за заячьи метания, Дана! — поморщился Костя. — Прекращай чувствовать себя слабой и беспомощной. У тебя на руках мощнейший козырь, ты можешь Баграева в спираль скрутить! И диктовать свои условия, какие хочешь. Твое присутствие вызовет у него полный раздрай — так воспользуйся этим на всю катушку!

— У меня нет никаких условий, — поспешно сообщила Дана, — скажи ему, что я разрешаю раз в месяц видеться с детьми. Хватит с него. А мне от него ничего не надо.

— Допустим, лично тебе не надо, — согласился Аверин. — А детям? И здесь вы оба должны четко озвучить свои требования.

— Пусть дает на них, сколько посчитает нужным. У меня к нему требований никаких, а он со своими пусть идет…

— Это сейчас тебе ничего не надо. Послушай, детка, ты зря недооцениваешь подростковую продаваемость, прислушайся к мнению отца подростка, — Аверин примерился и передвинул стол на два сантиметра ближе к дивану.

Переговоры Аверин решил проводить у Данки дома. Для этого на середину гостиной был выставлен стол. А у нее внутри начинало все дрожать от одной мысли, что Дан войдет в дом, где она спит, принимает душ, переодевается…

— Когда дети растут, вместе с ними растут и их потребности.

— Значит, пусть он с ними потом решает.

— Ты изначально выстраиваешь модель отношений детьми с их отцом, которая тебя потом похоронит как мать, — жестко ответил Костя, и Данка только рот открыла от удивления. Сестра была озадачена не меньше.

— Объясни, Аверин! — посмотрела она на их будущего переговорщика.

— Извольте, — Костя прошелся к противоположной стене и повернулся к сидящим девушкам с видом ведущего семинар лектора. — Ты предлагаешь Баграеву форму отношений «выходной папа», где ему отводится роль человека, встреча с которым для ребенка всегда будет праздником. Ты сразу отсекаешь его участие в воспитании детей, оставляешь ему подарки и хорошие эмоции, а воспитательную функцию берешь на себя. То есть ты у нас «трудовые будни» — сад, школа, уроки, а общем, рутина и скука. Плюс, ограниченность в финансах в сравнении с их очень и очень обеспеченным отцом.

— Мои дети добрые и не меркантильные, Костя! — вспыхнула Данка. — Они меня поймут!

— Дети еще более падки на деньги, чем взрослые, Дана, но у них это не выглядит так явно. Они привыкнут к такой модели отношений, и когда подрастут, как думаешь, насколько просто будет Баграеву их переманить на свою сторону дорогими подарками? Отдых за границей, обучение в престижных вузах, на каком этапе ты для них потеряешься, Данка? Нет, они тебя будут любить, конечно, ты их мама, но на каком этапе у них случится переоценка, и они поймут, что жизнь с отцом ярче, веселее и интереснее?

Дана застыла, пораженная — а ведь Костя прав, во всем прав, что она тогда будет делать, когда поймет, что своими руками отдала Даниялу детей? А Аверин продолжал:

— Можно пылать праведным гневом и считать деньги вселенским злом, но они дают определенную свободу. Для образования, для расширения границ мировоззрения, для свободы, и, — Костя посмотрел в упор, — для манипуляций.

Данка невольно посмотрела на сестру, та в ответ лишь моргала. Не свою ли модель отношений с детьми сейчас озвучил Аверин?

— Ты только что говорил о себе, Костя? — она решила не молчать.

— Да. О себе.

— Что же ты тогда тут умничаешь, Аверин? — Ольга говорила сдавленно, избегая смотреть ему в глаза. — Что же ты сам манипулируешь своими детьми, унижая их… матерей. 1439f7c

Последнее слово сестра произнесла через силу, и Данка хорошо ее понимала. Говорить о матерях сыновей Кости было сложно, и вообще, Аверинский гарем мало подпадал под определение здоровых отношений. Но в глубине души Данка признавала: если уж кто и подходил на роль султана, имеющего сто жен и триста наложниц, так это Аверин. Причем, она не сомневалась, что там был бы полный порядок — все обожают своего господина, ходят по струночке, все соответствует графику и плану, никаких интриг, атмосфера в коллективе дружественная и благожелательная…

— Я говорил не о своих детях, — неожиданно глухо сказал Аверин, и Данка стыдливо наклонила лицо, будто он мог прочитать ее мысли. — Я говорил о своих отношениях с отцом. Поэтому я не позволяю себе манипулировать своими сыновьями, а их матери делают все, чтобы соответствовать моему статусу.

— У вас там что, закрытое сообщество? — попыталась съехидничать Оля, но Данке было ее очень жаль. Она видела, что сестра прячет за показным сарказмом. — Орден Авериных?

— Что-то типа того, — серьезно ответил Костя, в свою очередь пристально на нее глядя. Глаза Ольги сверлили его так, что летели искры.

— Что же мне тогда делать? — вмешалась Дана, прекращая этот зрительный поединок. — Может, проще тогда его послать? Но ты же сам мне весь мозг проел, что детям нужен отец.

— Ничего не делать. Не вмешиваться. Меня не перебивать. Можно кивать, но не поддакивать. И говорить только тогда, когда я тебя спрошу.

Другими словами, переговоры по итогу обернутся монологом. Теперь сочувствие Клима обретало вполне объяснимую основу.

«А разве кто-то еще сомневался?»