Глава 13

Я просыпаюсь в его руках.

Роман крепко держит меня, и я чувствую на своих щеках его дыхание. Двигаться приходится с осторожностью, не хочется будить его раньше времени. Особенно после вчерашнего дня, который дался нам обоим нелегко. Я бросаю взгляд на шторы, которые захлопнуты не до конца. Полоска солнечного света ложится на пол номера, так что становится ясно, что утро уже полностью вступило в свои права. Я делаю еще один аккуратный полуоборот и вижу, что на электронных часах горит 08:14.

– Ты куда-то спешишь? – раздается голос Лебедева, в котором в равной пропорции смешаны хрипотца и ленца.

Он явно заигрывает. И притягивает меня к себе еще сильнее. Я невольно выдыхаю, чувствуя, как мое мягкое тело прогибается под его стальное. Роман явно много времени уделяет спорту, по-другому невозможно получить столь совершенную форму.

– Мне некуда спешить, – отзываюсь и коротко целую его в губы.

Потом веду плечами, чтобы Роман чуть ослабил хватку и дал мне подышать полной грудью. Он со смешком выпускает меня из горячих объятий, а мой взгляд опускается чуть ниже. На его ключицы, где набиты татуировки. Я уже видела их прежде, но сейчас они буквально приковывают мое внимание.

– Это латынь? – спрашиваю Романа, касаясь его кожи.

Я провожу пальцем по словам, которые набиты тонким лаконичным шрифтом. In corde aeternum. Я несколько раз повторяю эту фразу про себя, хотя не имею ни малейшего понятия, что это может значить.

– Да, – кивает Лебедев.

– И как это переводится?

Повисает неуютная пауза.

– Навечно в сердце, – произносит Лебедев на выдохе.

Он ловит мои пальцы, которые доходят до последней буквы. А я перевожу взгляд на другую его ключицу. Там уже не латынь, а родной язык. Юлия. Короткое женское имя…

– А это имя твоей жены?

Роман сжимает мои пальцы – этого достаточно для ответа. Жесты вообще зачастую сообщают намного больше, чем слова.

– Я не хочу говорить о ней.

– Хорошо, – я киваю.

В его сердце до сих пор открытая рана.

Это так очевидно, что на мгновение рядом с ним становится тяжело дышать.

– Пойдем завтракать? – почти сразу отзывается Лебедев, словно не желает, чтобы тишина задерживалась. – Не хочу оставаться в номере. Тут должен быть хороший ресторан с верандой.

Мы поднимаемся с кровати, и я иду в ванную, чтобы привести себя в порядок. Легкий макияж, свободное платье, сандалии с тонкими ремешками. Роман тоже выбирает расслабленный стиль. Рубашка навыпуск, легкие льняные брюки и коричневые солнцезащитные очки в руке. Он хорош, чертовски сексуален и дьявольски обаятелен.

Он берет меня за руку и ведет за собой. Подошвы обуви утопают в мягком ковре, а в воздухе витает приятный цветочный аромат. В холле прохладно и играет джаз, который звучит громче в лифте. На меня всегда благотворно влияют такие места, на автомате начинаю держать спину ровно, а за столом вспоминаю все правила этикета.

Как я и думала, терраса оказывается с видом на океан и стройные пальмы. Но Лебедев не подает вида и выбирает место в первой линии, у самого стеклянного ограждения. Он отодвигает стул и помогает мне устроиться. Я благодарю его с улыбкой и оглядываюсь по сторонам, замечаю, что вокруг собрались очень обеспеченные люди. Курорт не просто дорогой, а с пометкой «для избранных».

Я отворачиваюсь к океану, туда, где солнце поднимается над водой, а на горизонте качаются яхты. Воздух теплый, пропитанный морской свежестью, но я не чувствую легкости. Я даже не могу определиться – полагаться мне дальше на чисто женские инстинкты или все-таки на профессиональные.

Позади Роман разговаривает с официантом на идеальном английском – легко, расслабленно, с мягкой ноткой превосходства. Я не перевожу слова, просто слушаю тембр его голоса, который все больше кажется мне чертовски приятным. Через мгновение Лебедев оказывается рядом. Его ладонь скользит по моей спине, ложится на поясницу уверенно и властно. Он чуть притягивает меня к себе, и я двигаюсь ему навстречу. Наверняка со стороны мы выглядим как влюбленная парочка.

– Можно я кое-что спрошу? – спрашиваю у Романа, не выбираясь из его горячих рук. – Прямо.

– В момент нашего знакомства ты сразу предупредила, что будешь так делать, – он усмехается.

– Я тогда еще сказала, что могу так не делать. Могу говорить только то, что от меня хотят услышать.

– Ладно, брось… Что ты хотела спросить?

– Почему мы здесь? – Я запрокидываю голову и пытаюсь поймать его взгляд. – Почему не в горах или в каком-нибудь ВИП-месте с парком, лесом и вертолетными площадками, потому что иначе туда никак не добраться. Ведь таких уединенных мест для отдыха полно, и поэтому я не понимаю, Роман.

Я шумно выдыхаю.

– Почему вокруг вода? – добавляю.

Я правда не понимаю, почему он согласился на переговоры с Третьяковым на береговой линии. Я же вижу, что ничего не зажило и для Лебедева океан – это не просто океан. Это испытание и боль.

– Я привык, – Роман небрежно пожимает плечами, но его голос становится ниже. – Я раньше и жил в подобном месте. И знаешь, какое у меня было хобби?

– Какое?

– Я одно время очень увлекся хождением под парусом. Прошел обучение в Хорватии, получил международную лицензию.

– И где ты бывал?

– Эгейское море, но это классика. Киклады, Додеканес. Ветер там непостоянный, но очень интересный. Не дает расслабиться. Французская Ривьера тоже красиво, но многолюдно. Балеарские острова – романтично, особенно в межсезонье. А вообще, лучшие маршруты – это не те, что на карте, – он склоняется ко мне, задевая подбородком мою макушку, – а те, где можно сбежать от всех и остаться без связи.

– От всех? Это от бизнеса?

Я слышу смешок Романа. Он недолго молчит, словно раздумывает, продолжить эту тему или нет, но в конце концов отвлекается на бокал апельсинового фреша. Он делает несколько глотков, а я решаю вернуться к приятному разговору без острых вопросов.

– А сейчас остались места, где можно оказаться без связи?

– Да, можно найти, – Роман кивает. – Хотя сейчас без GPS, эхолота и AIS никто не выходит в море. Ну и штурманские часы. У меня есть часы с барометром и графиком приливов. Необходимая вещь, как и парусные перчатки. Без них можно за десять минут натереть руки в кровь. Канаты, особенно мокрые, режут как бритва.

Я с интересом слушаю его, чувствуя, как Лебедев расслабляется. Он разговаривает на определенно любимую тему, да и это действительно увлекательно. Мне интересно его слушать, хотя больше всего удовольствия доставляют его глаза, в которых появляется живой огонек. Он даже кажется моложе.

– Ветер может меняться каждую минуту. Ты должен уметь предугадывать…

Роман останавливается, отвлекаясь на экран сотового. Через мгновение он молча поднимается с места и отвечает на звонок. Его голос становится серьезным, даже холодным. Он чуть прищуривается, отворачивается от океана, уходит на шаг, на два… в сторону, где шум прибоя не заглушает слова. Я вижу, как он проводит рукой по волосам, чуть склоняет голову. Телефонный разговор явно касается бизнеса, и Лебедев снова напоминает серьезного игрока, у которого, как выразилась помощница, «руки по локоть в золоте».

Я провожаю его взглядом и уже собираюсь заняться завтраком, как вдруг чувствую на себе чей-то взгляд. Остро. Настойчиво. Почти на физическом уровне.

Я медленно оборачиваюсь и вижу его.

Третьяков.

Он стоит чуть поодаль, на веранде, у одного из дальних столиков. Одет в белую рубашку, которую он небрежно закатал до локтей и которая оттеняет его темный напряженный взгляд. Он смотрит на меня так, словно на моем лице появились новые черты. Я спокойно выдерживаю его взгляд, полный мрачного сосредоточения, и просто киваю в ответ. Хотя в прошлой жизни такой его взгляд мог обжечь меня сильнее, чем тропическое солнце.

Я понимаю, что он видел. Меня и Романа, как мило мы ворковали и трогали друг друга… Теплая улыбка на моих губах еще не успела исчезнуть. Наверное, я все еще переливаюсь как праздничная гирлянда после слов и прикосновений Романа.

И теперь Третьяков это видит.

Мы встречаемся взглядами.

Ни один из нас не отводит глаз.

Он идет ко мне. Его шаги уверенные, как всегда, но в них нет прежней легкости. Он сжимает челюсти, и я вижу, как напряжены его скулы. Что бы он ни думал сейчас, это явно не то, что можно назвать равнодушием.

Хотя я тоже далека от него. Чем ближе он становится, тем сложнее врать себе, что получится сыграть роль холодной стервы. Сердце все-таки сбивается с ритма. В груди разливается странная смесь тревоги, смущения и… какого-то опасного предвкушения. Я стою, не двигаясь, когда он приближается.

Жду, что он скажет.

Хочу, чтобы он начал первым. И не по той причине, что не знаю, с чего начать и как вообще сейчас вести себя, нет… Просто его первые слова – это маркер. Герман умеет владеть собой, умеет даже быть хладнокровным… вернее, он умеет заставлять себя быть таким. Ему сложно сдерживать порывы, сложно не действовать инстинктивно. Порой я приходила к выводу, что именно по этой причине он держит в своей команде Барковского. Тот хоть как-то уравновешивает характер своего босса, хотя Третьяков никогда не признается, что на него может иметь влияние кто-то другой.

– Тебе разве можно быть на солнце? – естественно, Герман начинает с вопроса и с требовательной интонации грозного босса.

Он коротко мажет внимательным взглядом по моему лицу и отворачивается к океану, словно умеет любоваться красивыми видами. Готова спорить, в этот момент он ничего не видит перед собой. Только дымку собственных тяжелых мыслей.

– Тут есть навес. – Я указываю на большие прямоугольные зонтики, которые способны выдержать даже штормовой ветер.

После чего все-таки переключаюсь на завтрак. Нет ничего хуже остывшей шакшуки. Или что это в тарелке? Вроде похоже, но, может, в этой стороне света для этого блюда придумали свое название.

– Значит, чувствуешь ты себя нормально, – сверху снова падает неласковый голос Третьякова.

Я не выдерживаю и поднимаю на него глаза.

– Мы на самом деле будем трепаться о моем здоровье? – спрашиваю его. – Тебе есть до него дело?

– Мне есть дело, – цедит Третьяков. – Мы здесь не просто так прохлаждаемся на курорте, если ты не забыла.

– Ах да, – я усмехаюсь и отправляю в рот кусочек помидора, заставляю себя почувствовать его вкус вместе с богатым зарядом приправ и только потом возвращаюсь к разговору с Германом. – Не беспокойся, моего здоровья хватит, чтобы улыбаться Лебедеву и раздвигать перед ним ноги.

Окончание фразы складывается само. Кажется, я не собиралась добавлять напряжения и дразнить Третьякова. Но вышло как вышло. И теперь пряная еда теряет всякий вкус, потому что наблюдать за реакцией Третьякова – это просто взрыв эмоций. Нет, он сохраняет лицо. Но мне хватает импульсов, первых секундных порывов, которые отпечатываются в его глазах и мимике…

Черт, он заигрался.

Обвел самого себя вокруг пальца.

Поверил, что сможет отдать меня другому, превратить в кусок мяса…

Но в его глазах мелькает огонь собственника. Там и ярость, и отрицание, и похоть, и жажда отыграть назад в ту же секунду, забрать меня и пометить…

– Значит, дело сдвинулось с мертвой точки? – с холодной усмешкой спрашивает Герман.

Он на автомате вытаскивает из кармана пачку и достает сигарету. Она вдруг ломается в его грубых пальцах. Герман кривится и отбрасывает половинки сигареты на стол, прямиком в тарелку с салфеткой, которую официант поставил для Лебедева.

– И сколько раз? – продолжает Третьяков.

– Что «сколько раз»?

– Сколько раз он поимел тебя, Алина?

– За эту ночь или вообще?

Мои слова звучат резко. Почти как выстрел. Я чувствую, как они разрезают воздух между нами. Герман напрягается, его кулаки сжимаются, а под глазами становится отчетливо видна тень бессонной ночи.

– Не играй со мной, – шипит он. – Тебе это не по плечу, уже проверили…

– Это ты играешь в меня, Герман. Но я согласна, игра выходит дерьмовая. Давай тогда остановимся? Прямо здесь и сейчас? Дальше будет хуже, мы оба это понимаем. А сейчас ты уже получил, что хотел. Тебе ведь не нужны никакие данные о Лебедеве от меня, ты просто хотел унизить меня, хотел доказать себе, что я для тебя теперь ничто. Настолько пустое место, что меня может использовать твой конкурент, как захочет. Хорошо, это сделано. Я почти не спала эту ночь…

Герман молчит.

Как будто действительно обдумывает мое предложение.

– Просто отпусти меня, Герман, – добавляю слишком поспешно, но надежда закончить это сумасшествие здесь и сейчас усыпляет мою осторожность. – Дай уехать. Мы оба вернемся к своей жизни и забудем обо всем. Уже по-настоящему.

Секунда.

Две.

И он принимает решение. Он надвигается, склоняясь над столом, и кладет ладонь на мое запястье. Сжимает так, что я чувствую его тепло и его силу, даже больше… по моей коже проходит ток. Колючий, жгучий, как будто я каждый раз обречена чувствовать больше, чем хочу, в моменты нашей близости.

– Мне нужны данные о Лебедеве, – произносит он почти что по слогам, вбивая эту информацию в мой мозг. – И даже больше. Мне нужен твой гипноз. Я хочу, чтобы ты ему внушила кое-что.

Я обмираю.

Это звучит очень плохо.

– Что? – спрашиваю Третьякова.

Пальцы Германа снова проходят по моей коже. Он то ли ласкает меня, забывшись, то ли сдерживается, чтобы не надавить сильнее и оставить свой след и запах. Поверх запаха другого мужчины…

– Что это он виноват в смерти своей жены. Что он сам все подстроил и просто избавился от нее.

– Нет, Герман, – я качаю головой, не в силах поверить в прозвучавшие слова. – Он не выдержит такого…

– А мне не нужно, чтобы он выдерживал. Мне нужен его бизнес.

Я моргаю.

Все-таки я проигрываю, я не умею сохранять лицо и невозмутимость в таких ситуациях. Наверное, я сейчас напоминаю золотую рыбку из дизайнерского аквариума, который только что раскрошился на мелкие осколки.

– Ты хочешь свести его с ума? – произношу на выдохе и понимаю, что больше не могу смотреть в его темные глаза.

– Ты это умеешь лучше всех, – ухмыляется Герман и очерчивает большим пальцем изгиб кольца на моем пальце, после чего отпускает мою ладонь и распрямляется.

Он собирает половинки сигареты с тарелки Лебедева, которые отправляет в карман к целой пачке, и небрежным жестом проводит по ней, смахивая крупицы табака.

– Только не думай, что ты умнее меня. Если попытаешься переметнуться на его сторону, он сразу получит полное досье на тебя. Лебедев узнает, что ты профессиональный гипнолог и моя бывшая любовница. После такого он не станет тебя слушать.

Я вижу, как вдалеке расправляются на ветру паруса. Думаю о том, что Роман умеет управляться с этой стихией, что он только начал мне рассказывать, что он знает намного больше и наверняка повидал жуткие штормы.

– Это понятно? – добавляет Герман.

– Понятно, – выдыхаю и на мгновение перевожу взгляд на его по-мужски притягательное и волевое лицо, на котором сейчас отпечаталась жестокость.