ГЛАВА 11

— АЛЕВТИНА —

Я не могла оторвать взгляд от его рук, сжимающих мои. От этих широких ладоней, на которых, казалось, лежала не только моя судьба, но и что-то гораздо большее. В его глазах, таких тёмных и бездонных, отражалось пламя камина и… моё собственное растерянное лицо.

— Ты ведь следил за мной, Архип… — вырвалось у меня с ноткой осуждения, и голос прозвучал хрипло, почти незнакомо. — Все эти годы… Почему ты не подошёл… не позвонил?

Он не отвечал сразу. Его большой палец медленно провёл по моим костяшкам, сведённым холодом. Жест был бесконечно нежным, контрастирующим с его исполинской, сокрушительной силой.

— Всё не так, как ты думаешь, — наконец сказал он. — Я знал, что ты вышла замуж. Что у тебя… своя жизнь. Дети. Я не имел права врываться. Моя работа, моя реальность — это тень. В ней не было места для света. Для такой, как ты.

Он опустил глаза на наши руки, и его губы сжались в тонкую, горькую полоску.

— До тех пор, пока я не увидел твоё дело в сводке. Пока не понял, в какую пропасть он тебя толкает.

Во мне всё сжалось. Не от страха. От ярости. Белой, обжигающей ярости, которая наконец прорвалась сквозь апатию и отчаяние.

— Он отнял у меня всё… — прошептала я, и голос зазвучал твёрже. — Не только репутацию, честное имя. Он отнял веру. В людей. В справедливость. В саму себя.

Архип поднял на меня взгляд. В его глазах читалась та же ярость, но холодная, выдержанная, как отточенная сталь.

— Он всё вернёт, Аля. С процентами, — произнёс он с тишиной, от которой по спине побежал холодок. — Каждый, кто прикоснулся к тебе с дурным намерением, заплатит. И это не месть, Алевтина. Это восстановление баланса. И я брошу этот мир к твоим ногам, чтобы ты могла наступить на него ногой, растоптать, если захочешь.

Его слова были безумны. Чудовищны. И от них по телу разлилась пьянящая, запретная теплота. Кто-то наконец-то видел не жертву. Не сломленную женщину. Кто-то видел его — Демида — ничтожеством. И видел во мне… ценность и личность.

— А что… что будет с этими деньгами? С тем… общаком? — спросила я, пытаясь вернуть разговор в более безопасное русло, чтобы не утонуть в этом водовороте эмоций.

Тень удовлетворения скользнула по его лицу.

— Все средства окажется там, где и должны быть. В бюджете. Они пойдут на больницы, дороги, пенсии, пособия. Это будет тихо, без фанфар. Лучшая месть — не кричать о ней, а просто забрать своё и жить дальше.

Он говорил об астрономических суммах, о геополитических интригах, как о планировании простого ужина. Эта простота была пугающей. И невероятно притягательной.

— И… я просто смогу… жить? — голос снова предательски дрогнул. — Просто пойти и… купить кофе? Зайти в ресторан или книжный? Никто не схватит меня за руку? Не назовёт преступницей? Не арестует?

В его глазах что-то дрогнуло. Он поднялся с колен, его высокая фигура снова заслонила свет от камина, но теперь это не пугало, а… защищало.

— Ты можешь всё, — сказал он твёрдо. — А я буду тем, кто убьёт любого, кто посмеет на тебя даже косо посмотреть.

Он не предлагал цветов и клятв в вечной любви. Он предлагал то, чего мне не хватало все эти годы — абсолютную, несокрушимую безопасность. Возвращение моего имени было лишь первым шагом. Возвращение мне мира — вот что было его настоящей целью.

Я посмотрела на документы в своих руках. На имя, которое было моим. Потом подняла взгляд на него. На мужчину, который вернулся из небытия не мальчиком, а силой природы.

— Хорошо, — тихо сказала я. — Я верю тебе, Архип. Тебе — верю.

И впервые я поняла, что есть мужчины, которым можно доверять и верить. И нужно.

Тишина в кабинете стала вдруг звенящей. Пламя в камине потрескивало, отбрасывая причудливые тени на его невозмутимое лицо. Слова о сыновьях вырвались у меня сами, продиктованные внезапно нахлынувшим материнским страхом, который даже жестокий развод не смог выжечь до конца.

— Архип, а как же мои мальчики? — прошептала я, и голос сорвался. — Мои близнецы? Они за границей, на учёбе в престижном заведении. Демид оплачивал все их капризы. Если его… Что с ними будет?

Архип усмехнулся. Не злорадно. С оттенком горького понимания.

— После того как Демида посадят, все его счета, недвижимость, все активы арестуют, Аля. Обучение — первое, что для твоих детей прекратится. Их очень быстро вежливо попросят освободить кампус, ведь оплат больше не будет. А твои сыновья совсем не гении, чтобы преподаватели держались за них. Твои сыновья, уж прости за прямоту, не привыкли к трудностям. Избалованные мажоры.

Он сказал это без осуждения, как констатацию факта. И это было больно, потому что это была чистая правда.

Я закрыла глаза, смахнув предательскую влагу с ресниц.

— Демид сделал их такими. Покупал их любовь дорогими подарками, а мой авторитет… мой авторитет он методично уничтожал. Они даже не позвонили… ни разу. Боюсь думать, какую историю обо мне он им рассказал.

— Не бойся, — его голос прозвучал твёрдо. — Мы напишем им свою историю. — Он помолчал, изучая моё лицо. — У меня есть предложение, Аля. Мои дочери, у меня погодки… они сейчас проходят практику в Африке. Интернатура у моих девочек получилась особая. Они учатся на медицинском. Им, скажем так, требуются крепкие руки в помощники. Если ты не против, я устрою так, что твои оболтусы окажутся под присмотром моих девчонок. Гарантирую, что через месяц-другой они забудут, как выглядит папин люкс.

Я уставилась на него, пытаясь переварить этот поток информации.

— У тебя… есть дети? — было первое, что вырвалось у меня от удивления.

Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке.

— Есть. Я был женат. Ровно два года прожили вместе. Это было очень давно. Мы расстались мирно и остались очень хорошими друзьями. Она сейчас замужем и счастлива. Я искренне за неё рад. — Он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительным, цепким. — Она знает о тебе, Аля. Знает, что я любил… и люблю только одну женщину. Всегда тебя любил.

Воздух перехватило. Комната поплыла. Он сказал это так просто, так буднично, как о чём-то само собой разумеющемся. Не как о признании, а как о факте, установленном раз и навсегда. Сердце заколотилось где-то в горле, бешено, беспорядочно.

— Но… Африка… — попыталась я вернуть нить разговора, чувствуя, как горят щёки. — Там же опасно!

Его улыбка стала шире, откровенно хищной, обнажая белизну зубов. В его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который пугал и притягивал одновременно — огонёк человека, который играет со смертью на «ты».

— Ох, нет, Алевтина Петровна, — он медленно покачал головой, и каждое его слово падало, как увесистый камень. — Там не опасно. Там смертельно опасно. Малярия, голод, бандиты на дорогах, антисанитария. Идеальное место, чтобы быстро понять, чего на самом деле стоит твоя жизнь, когда за тебя некому заплатить. Мои девочки прошли через всё это. Пройдут и твои мальчишки. Или сломаются. Но у меня, — он прищурился, — на этот счёт есть стойкое ощущение, что твоя кровь всё-таки возьмёт своё. Где-то глубоко под этой наносной шелухой есть настоящие мужчины, ведь у тебя прекрасные гены, у тебя были прекрасные родители.

Он говорил о том, чтобы бросить моих изнеженных сыновей в горнило настоящих испытаний. И самое ужасное, что я… понимала его. Понимала, что это, возможно, единственный шанс вернуть их в реальную жизнь порядочными, настоящими людьми. Не приложениями к банковской карте отца.

Я сглотнула ком в горле, глядя на этого человека, который с лёгкостью опрокидывал мою вселенную с ног на голову.

— Ты… ты уверен, что твои дочери справятся? С двумя… эгоистичными идиотами?

— Мои дочери, — произнёс он с непоколебимой гордостью, — в свои двадцать три года могут зашить рану в полевых условиях, договориться с вооружённым до зубов полевым командиром и, не моргнув глазом съесть на завтрак что-то неопознанное. Двух испуганных мальчишек, которые оказались на дне, они приберут к рукам за сутки. Не сомневайся.

Он встал и подошёл к бару, налил два бокала коньяка. Протянул один мне. Его пальцы коснулись моих, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Ну что, Аля? Решай. Или они там, в своём золотом гетто, пока не догадываются, что папочка больше не пришлёт денег. Или… настоящая жизнь. Выживание, пот и грязь. И шанс посмотреть в глаза настоящей, а не выдуманной жизни.

Я погладила бокал. Рука не дрожала. Я сделала большой глоток. Огненная жидкость обожгла горло, давая ту самую ясность, которая была мне так нужна.

— Делай, — хрипло сказала я. — Отправляй их. Пусть… попробуют.

Архип отсалютовал мне бокалом, и в его глазах вспыхнуло одобрение, от которого стало тепло внутри. Гораздо теплее, чем от коньяка.

— Отлично. Я всё организую. «Обрадую» своих дочерей. А теперь, — он отпил, — давай выпьем за новых хороших людей. Которыми они обязательно станут.