Глава 16 · Перед бурей

Зимобор ушёл к Змеиному болоту на рассвете.

Я стоял на южной стене — той самой, что Вышата и Марк Фабий строили всю прошлую осень, — и смотрел, как его фигура, маленькая и ловкая, исчезает в полосе тумана над рекой. Утро было холодным и серым. С реки тянуло сыростью, и этот запах — прелой листвы, мокрой земли, далёкого дыма — был знаком мне до боли. Он напоминал о первых днях в этом мире, когда я, ещё слабый и растерянный, стоял на этом самом месте и не знал, выживу ли до следующей зимы.

Рядом со мной стояли Лада и Турбор. Мы молчали. Каждый понимал: охота на Боромира — это не просто поиск изгнанного старика, который прячется в болотах и нашёптывает проклятия. Это первый шаг к чему-то большему. К чему — я пока не знал, но чувствовал это холодом в груди.

— Вернётся через три дня, — сказал Турбор, и его голос, глухой и низкий, прозвучал как заклинание. — Если не вернётся, пошлём ещё людей.

— Вернётся, — ответил я. — Зимобор всегда возвращается.

Но уверенности в моём голосе не было. Лада, стоявшая рядом, ничего не сказала — только взяла меня за руку. Её пальцы были холодными от утреннего мороза, но хватка — крепкой.

Туман над рекой сгустился, и фигура следопыта окончательно растворилась в нём. Я спустился со стены и пошёл в мастерскую. Работа помогала отвлечься от мрачных мыслей.

В мастерской Смеяна пахло глиной, деревом и свежей стружкой. Прялка, задуманная накануне, обретала реальные очертания. Вышата, выслушав мои пояснения и изучив чертежи, взялся за дело с тем же угрюмым усердием, с каким строил стены и ворота. Колесо выточили из дубовой плахи — тяжёлое, массивное, чтобы вращалось ровно, без рывков. Втулку сделали из обожжённой глины, смазанной медвежьим жиром. Приводной ремень скрутили из сыромятной кожи. Веретено — из твёрдого ясеня, с костяным наконечником. Станину собрали из сосновых досок, скреплённых деревянными шипами и рыбьим клеем.

— Испытываем, — сказал я.

Лада, которая пришла посмотреть, села за прялку. Она была лучшей пряхой в роду — её пальцы, привыкшие к травам и снадобьям, удивительно тонко чувствовали нить. Я показал, как крутить колесо ногой, как подавать кудель, как следить за натяжением.

Первые минуты выходило плохо: колесо крутилось рывками, нить рвалась, веретено болталось, как пьяный. Лада хмурилась, но не сдавалась. Через час она приноровилась. Ещё через час — пряла быстрее, чем три женщины с веретёнами.

— Работает, — сказала она, и в её голосе звучало изумление. — Я спряла за один час столько, сколько обычно пряду за день.

— Это только первая, — ответил я. — Сделаем ещё четыре. Посадим за них женщин, которые сейчас вынуждены прясть вручную. Они будут прясть нитки для доспехов, для тканей, для обмена. А высвободившееся время потратят на детей или на другие работы.

Лада посмотрела на свои руки, потом на меня:

— Ты думаешь обо всём, да? О войне, о работе, о женщинах, о детях. Ты спишь вообще?

— Сплю, — соврал я.

Дни летели с пугающей скоростью. Я физически ощущал, как утекает время — вода сквозь пальцы, песок в часах, которых здесь ещё не изобрели.

Каждое утро я просыпался с мыслью: что ещё нужно сделать до прихода Арпага? И каждый вечер засыпал с мыслью: я что-то упустил.

Список дел рос быстрее, чем мы успевали их выполнять. Прялки — готово. Но нужно ещё обучить женщин, а их десятки. Ножной привод для точильного круга — Вышата обещал собрать к завтрашнему вечеру. Но у него же в работе большие арбалеты. И ворота нужно укреплять. И ров углублять. И новую партию известняка обжигать.

Я разрывался между мастерской, стройкой и советом. Утром — у каменщиков, в полдень — у кузнецов, вечером — в доме совета с Турбором и Волком. Феодор помогал с организацией, но даже его опыта не хватало, чтобы уследить за всем. Мы работали на пределе сил — и всё равно двигались медленнее, чем требовала надвигающаяся угроза.

А угроза была реальной. Не только Арпаг. После битвы с кутригурами, после того как слухи о нашем оружии разнеслись по окрестным лесам, мы стали заметны. Слишком заметны. Феодор, знавший степную политику, предупредил меня однажды вечером, отложив табличку:

— Ты понимаешь, что будет дальше? Сейчас о вас знают ближайшие роды. Через месяц узнают дальние. Через полгода — те, кто кочует за Северной Рекой. Через год — может быть, даже в Херсонесе. И каждый, кто услышит о стали, которая не ломается, и об огне, который летает, захочет либо получить это, либо уничтожить.

— Либо торговать, — возразил я.

— Либо торговать, — согласился он. — Но сначала — попробовать на прочность. Таков закон. Ты не просто построил городище. Ты бросил вызов всем, кто считает себя сильным. И они придут проверить, насколько ты силён на самом деле.

Я понимал, что он прав. В мире, где сила была единственным законом, любое новшество воспринималось либо как угроза, либо как добыча.

По вечерам, сидя у очага, я мысленно вёл диалог с самим собой — холодный, аналитический, как в те времена, когда я рассчитывал конструкции в своём НИИ.

«Итак, Алексей Ветров, тридцатипятилетний инженер, застрявший в теле подростка. Что мы имеем?»

«Имеем городище с полутора сотнями человек. Имеем союз с тремя родами. Имеем арбалеты, онагры, отравленные и свистящие стрелы, зажигательные горшки. Имеем стёганые доспехи, наручи, набедренники. Имеем тигельную сталь — пока в малых количествах. Имеем солеварню и стеклянные бусины».

«Что мы имеем против? Арпаг с тремя сотнями всадников. Боромир, который прячется где-то поблизости и плетёт интриги. Недовольные внутри общины. Соседи, которые пока не решили, друзья мы им или враги. И неизвестность: мы не знаем, кто ещё может прийти с востока или юга».

«Вывод?»

«Нужно больше времени. Нужно больше людей. Нужно больше оружия. И нужна стратегия — не на один бой, а на годы вперёд».

— Ты опять молчишь и смотришь в огонь, — сказала Лада, садясь рядом. — О чём думаешь?

— О том, что мы не можем просто отбиться от Арпага и жить спокойно. Даже если мы победим, придут другие. Те, кто захочет нашу сталь. Те, кто захочет наши земли. Те, кто просто услышит, что здесь есть чем поживиться. Война не кончится никогда.

— Это плохо?

— Это реальность. — Я повернулся к ней. — В моём… там, откуда я пришёл, люди думали, что война — это исключение. Что мир — это норма. Здесь всё наоборот. Здесь мир — это передышка между войнами. И тот, кто забывает об этом, умирает.

— Значит, мы не забудем, — просто сказала Лада. — Ты не дашь.

Она говорила это так спокойно, с такой абсолютной верой, что у меня перехватило горло. Я, человек из двадцать первого века, привыкший к скепсису и иронии, не знал, что делать с этой верой. Она была слишком тяжёлой. И слишком ценной.

На следующий день произошло событие, подтвердившее мои худшие опасения.

Вернулся Зимобор. Он вошёл в ворота, когда солнце стояло в зените, и по тому, как он двигался — медленно, без обычной своей звериной лёгкости, — я понял: новости плохие. Его плащ был покрыт коркой засохшей грязи, на лице — глубокая царапина, которая уже начала затягиваться, но ещё кровоточила.

— Я нашёл его, — сказал он, когда мы собрались в доме совета. — Боромира.

— Где он?

— У старого святилища, что на границе болот. Там, где когда-то хоронили шаманов. — Зимобор помолчал. — Он не один.

— Сколько с ним?

— Два десятка. Может, больше. Это не сигины и не кутригуры. Это другое племя. Они пришли с востока, из-за Великой Воды. Я не знаю их языка, но знаю их обычаи. Они поклоняются духам огня и приносят им человеческие жертвы.

По спине пробежал холодок. Племя, поклоняющееся духам огня. Боромир, знающий о нефти и зажигательных смесях. Связка была очевидна и страшна.

— Он предложил им союз, — продолжил Зимобор. — Я слышал обрывки разговора. Он говорил им, что здесь, в городище у Двух Рек, живёт чужак, который украл священный огонь у духов. Что он осквернил капища. Что он делает оружие, которое убивает без воли предков. И что если они помогут уничтожить чужака, духи вернут им отнятый огонь.

— И они поверили? — спросил Турбор.

— Они видели наши дымы. Они знают о горшках, которые летают и взрываются пламенем. Они считают, что мы действительно украли огонь. — Зимобор помолчал. — Они пойдут за Боромиром. Я не знаю когда, но пойдут.

— Кто они? — спросил я. — Как называется их племя?

— Мещёра, — ответил следопыт. — Лесные люди с востока. Они не кочевники, они живут в лесах и знают каждое болото на сто вёрст вокруг. Они не носят доспехов и не умеют ковать железо. Но их много, и они не боятся смерти, потому что верят, что погибшие в битве за духов возродятся в огне.

Повисла тишина. Мещёра — ещё один реальный народ, о котором в моём времени сохранились лишь скудные упоминания в летописях. Лесные племена междуречья Оки и Волги, предки тех, кого позже назовут финно-уграми. Они не были воинственными завоевателями, как гунны или готы. Но их было много, они знали местность и готовы были умирать за свою веру. А теперь их вёл человек, который ненавидел меня лютой ненавистью.

— Два десятка — это не армия, — заметил Волк. — Мы разбили больше.

— Два десятка сейчас, — ответил Зимобор. — Но Боромир послал гонцов дальше на восток. Он зовёт ещё. Если соберётся сотня — они ударят одновременно с Арпагом. И тогда мы окажемся между двух огней.

— Значит, нужно ударить первыми, — сказал я.

— По кому? По мещёре?

— Нет. По Боромиру. Если убрать его, мещёра потеряет вождя и пророка. Они не пойдут воевать сами, без того, кто говорит с духами.

— Ты предлагаешь убить его? — спросил Турбор.

— Я предлагаю остановить его. Любым способом. Если он даст себя взять живым — возьмём живым. Если нет… — я не закончил.

Турбор подумал и кивнул:

— Собирай отряд. Волк, пойдёшь с ним. Возьми лучших.

Я повернулся к Ладе:

— Мне понадобятся все яды, что у нас есть. Быстрого действия. И дымовые горшки — те, что мы делали для ночного боя. И все свистящие стрелы.

— Ты собираешься воевать с духами? — тихо спросила она.

— Нет. Я собираюсь показать людям, которых обманул Боромир, что духи — не на его стороне.

Сборы заняли остаток дня.

Отряд выступал на рассвете. Двадцать воинов — половина из наших, половина из людей Хорса. Все в стёганых доспехах и кожаных наручах. У каждого — арбалет, колчан с отравленными стрелами и свистящие стрелы для первого залпа. Несколько человек несли дымовые горшки — глиняные сосуды с нефтяной смесью, дававшие густой чёрный дым. Зимобор ушёл вперёд — разведывать дорогу.

Перед выходом я стоял у ворот, проверяя снаряжение, когда ко мне подошёл Клык.

Тот самый охотник, которого совет наказал за отказ работать. За эти дни он изменился. Работал на стройке, хоть и без энтузиазма. Не спорил. Ждал.

— Духовидец, — окликнул он меня. — Я слышал, вы идёте на Боромира.

— Идём.

— Возьми меня.

Я удивлённо поднял бровь:

— Зачем тебе это? Ты же поддерживал Боромира.

— Я слушал его, — угрюмо ответил Клык. — Он говорил правильные слова: о свободе, о духах, о том, что чужак губит наши обычаи. Но потом я узнал, что он привёл мещёру. — Он сплюнул на землю. — Мещёра — враги моего рода с давних времён. Они убили моего дядю, когда я был мальчишкой. Вырезали его семью. Если Боромир с ними, значит, он враг и мне. Я хочу драться.

Я смотрел на него. Человек, который неделю назад отказывался подчиняться совету, теперь просился в бой.

— Хорошо, — сказал я. — Пойдёшь. Но помни: приказ выполняешь беспрекословно. Если предашь — Зимобор найдёт тебя и в темноте.

— Не предам, — буркнул Клык и встал в строй.

Волк, слышавший разговор, подошёл ко мне:

— Ты уверен?

— Нет. Но если он действительно хочет искупить вину — пусть. Если нет — будем знать наверняка.

Мы выступили затемно.

Путь до Змеиного болота занимал день пешего хода через лес. Зимобор оставил метки на деревьях — знаки, понятные только нашим охотникам: сломанная ветка, зарубка на коре, пучок травы в развилке. Мы шли быстро и почти бесшумно. Арбалеты держали взведёнными. Дымовые горшки, завёрнутые в промасленную кожу, несли отдельно.

Я шёл в середине отряда, стараясь не отставать. Больная нога ныла, но я приучил себя не обращать на неё внимания. Рядом шагала Лада — она настояла, чтобы её взяли как лекарку, и Турбор, к моему удивлению, согласился. «Без неё ты пропадёшь», — сказал он. И был прав.

За час до рассвета Зимобор вернулся. Он возник из темноты так же бесшумно, как исчез.

— Они в старом святилище, — доложил он, присаживаясь на корточки. — Костры горят. Человек двадцать пять — тридцать. Боромир в центре, у большого огня. Он что-то говорит им. — Следопыт помолчал. — И ещё: у них пленник.

— Кто?

— Не знаю. Мужчина, молодой. Лежит связанный у жертвенного камня. Похоже, его готовят к обряду.

Я переглянулся с Волком. Жертвоприношение. Значит, Боромир готовит не просто атаку. Он готовит ритуал. Медлить было нельзя.

— План такой, — сказал я, расстилая на земле карту. — Мы окружаем святилище с трёх сторон. Волк берёт левый фланг, Хорс — правый. Я с арбалетчиками — в центре, на возвышенности, откуда простреливается поляна. Первый залп — свистящими стрелами, чтобы посеять панику. Потом — дымовые горшки. Под прикрытием дыма выдвигаемся и вырезаем охрану Боромира. Главная цель — сам Боромир. Его брать живым, если возможно. Если нет — он не должен уйти.

— А мещёра?

— Если их вождь или шаман будет убит, они рассеются. Их держит только вера в Боромира. Если покажем, что его духи бессильны, они побегут. Если нет — будем прорываться.

Волк кивнул и ушёл к своему отряду. Хорс — к своему. Я остался с арбалетчиками — десять человек, лучшие стрелки. При мне были Лада и Клык.

— Ты как? — спросила Лада, поправляя ремень моего доспеха.

— Нормально. — Я сжал её руку. — Всё будет хорошо.

Я не знал, правда ли это. Но знал, что должен это сказать.

Рассвет ещё не наступил, когда мы вышли на исходные позиции.

Святилище представляло собой поляну среди болотного леса: круг старых дубов, в центре — замшелый камень с пятнами засохшей крови. Вокруг камня горели костры. Люди Боромира сидели и лежали вокруг огня — человек двадцать пять, может, тридцать. Оружие у большинства было примитивное: дубины, копья с каменными наконечниками, костяные ножи. Лишь у нескольких — железные топоры и один меч, видимо, трофейный.

Сам Боромир стоял у жертвенного камня в длинном балахоне из невыделанной шкуры, с венком из сухих веток на голове — символ Хозяина Чащи. В одной руке он держал ритуальный нож, в другой — глиняный горшок с тлеющими углями. Перед ним на камне лежал связанный пленник — молодой мужчина с разбитым в кровь лицом.

— Начинаем, — прошептал я. — Первый залп — по моей команде.

Арбалетчики прицелились. Я выбрал цель — самого Боромира. Если повезёт, один выстрел решит всё.

Боромир воздел руки к небу и заговорил — громко, нараспев, на древнем языке. Пламя костров взметнулось выше. Мещёра начали раскачиваться и подвывать в такт. Ритуал входил в решающую стадию.

— Стреляй! — скомандовал я.

Десять арбалетов ударили одновременно. Воздух наполнился пронзительным свистом — свистящие стрелы летели, завывая голодными духами. Я видел, как Боромир вздрогнул, обернулся на звук — и в этот момент стрела ударила его в левое плечо.

Он упал.

— Дым! — крикнул я.

Четверо воинов метнули дымовые горшки. Они упали между кострами и взорвались облаками густого чёрного дыма. Сквозь пелену были видны лишь силуэты — мечущиеся, падающие, сталкивающиеся друг с другом.

— Вперёд! — и мы бросились вниз по склону.

Бой был коротким и жестоким. Люди Хорса и Волка ворвались на поляну с двух сторон, опрокидывая обезумевших мещёра. Те, кто пытался сопротивляться, падали под ударами мечей и арбалетными болтами с близкого расстояния. Те, кто бежал, исчезали в болотном тумане. Через четверть часа всё было кончено.

Двенадцать убитых мещёра, остальные рассеялись по лесу. У нас — трое раненых, ни одного убитого. Пленник на жертвенном камне оказался жив — молодой парень из Рода Бобра, которого выслали на разведку и перехватили люди Боромира. Его освободили и дали воды.

Боромира нашли у подножия жертвенного камня. Он лежал на боку, прижимая руку к раненому плечу. Кровь пропитала его балахон и смешалась с грязью. Увидев меня, он попытался встать, но не смог.

— Чужак, — прохрипел он. — Ты всё равно не победишь. Духи…

— Твои духи не спасли тебя, — сказал я, глядя на него. — Они не спасли твоих воинов, не спасли твой ритуал и не спасут тебя сейчас. Может быть, их вообще нет. Может быть, есть только люди, которые делают выбор. Ты сделал свой.

Я повернулся к Волку:

— Свяжите его. Он пойдёт с нами.

Обратно в городище мы возвращались медленно, ведя с собой пленного волхва и освобождённого разведчика. Настроение было странным: не было ни радости, ни торжества. Только усталость и облегчение.

Боромир молчал всю дорогу, глядя в землю. Но когда мы вошли в ворота и он увидел новые стены, новые дома, новые мастерские — всё, что мы построили за время его отсутствия, — его лицо дрогнуло. Не от страха. От понимания. Он проиграл не битву. Он проиграл время.

Турбор ждал нас у входа в дом совета.

— Суд будет завтра, — сказал он. — А пока — в яму.

Боромира увели. Я остался на площади, глядя, как садится солнце.

Лада подошла и молча взяла меня за руку.

— Ты победил, — сказала она.

— Я знаю. — Я помолчал. — Но это ещё не конец. Арпаг всё ещё идёт. И он сильнее Боромира во много раз.

— Ты придумаешь что-нибудь.

Я посмотрел на неё и вдруг понял, что она правда в это верит. Так же, как верил Смеян, когда садился за гончарный круг. Как верил Вышата, когда собирал первый онагр. Как верили все они.

— Лада, — сказал я. — Я должен тебе кое-что рассказать. О том, откуда я на самом деле. И о том, что будет дальше.

— Я знаю, — ответила она. — Ты расскажешь, когда будешь готов.

И я вдруг понял, что готов.

Но сначала — Арпаг.