Глава 18 · Люди с востока
Отряд Волка вернулся через три дня — и не один.
С южной вышки протрубили рог. Я поднялся на стену и замер: по восточной дороге, от Змеиного болота, двигалась целая процессия. Впереди ехал Волк на трофейном коне, рядом с ним — Феодор и Канга в повозке. За ними, растянувшись на полсотни шагов, шли люди. Много людей. Не десять, не двадцать — я насчитал около шестидесяти человек, не считая детей. Повозки, гружённые скарбом, скот, женщины с младенцами на руках, старики, подростки. И главное — мужчины с оружием, но без враждебности. Они шли не как завоеватели, а как переселенцы, уставшие от долгого пути.
Стояло ясное осеннее утро, и солнце играло на мокрой после ночного дождя траве. Воздух был холодным и чистым, пахнущим прелой листвой и далёким дымом. Я смотрел на приближающуюся колонну и чувствовал, как внутри разливается тепло — то самое чувство, которое бывает, когда долгое ожидание наконец заканчивается.
Рядом со мной на стену поднялись Турбор и Хорс. Старый плотник Вышата тоже бросил работу и теперь стоял, опираясь на топор, и разглядывал пришельцев.
— Шесть десятков, — произнёс Хорс, прищурившись. — Это не посольство. Это целый род.
— Два рода, — поправил я, вглядываясь в колонну. В середине процессии ехали две повозки, украшенные пучками перьев и цветными лентами — знаки старейшин. Две семьи. Два вождя. Их повозки отличались от остальных: колёса были обиты железными полосами, а навесы сшиты из крашеной кожи. Сразу видно — непростые люди.
— Если они пришли с миром, нам понадобятся новые дома, — заметил Турбор. — Много домов.
— И работа, — добавил я. — А работы у нас — на всех.
Мы спустились к воротам. Волк уже въезжал внутрь, и по его лицу я понял: переговоры прошли хорошо. Он был спокоен, даже улыбался уголками губ — редкое для него состояние. Его конь, трофейный сигинский жеребец, фыркал и прядал ушами, чуя запах родных стойл.
— Это мордва, — сказал Волк, слезая с коня. — Восточный народ, живут за Великой Водой. Их сдвинули с мест какие-то племена, что идут с юга. Они потеряли почти всё и искали, где осесть. Канга говорил с их старейшинами, Феодор переводил. Мы показали им стальной нож и бусины. Рассказали про войну с сигинами, про наши стены, про мастерские. Они согласились идти сюда — посмотреть.
— Посмотреть или остаться? — уточнил я.
— Остаться, если примете, — раздался голос сзади.
Я обернулся. От повозок отделились двое — мужчина и женщина, оба немолодые, в одежде, расшитой красным и синим узором. Мужчина был высок, сухощав, с длинными усами, свисавшими ниже подбородка. Его руки, покрытые шрамами от ожогов, выдавали кузнеца. Женщина — коренастая, с твёрдым лицом и пронзительными серыми глазами. Она держалась с достоинством старейшины, и я сразу понял: передо мной не просто жена вождя, а вождь сама по себе. Её плащ был заколот серебряной фибулой в виде змеи — дорогая вещь, явно не местной работы.
— Моё имя Арзима, — сказала женщина. Её выговор был странным, но понятным, а язык — близким к наречиям, которые я уже слышал от окрестных племён. — Это мой брат Парам. Мы вели свой народ через леса и болота. Многие умерли. Те, что выжили, хотят покоя. Ваш посол, — она кивнула на Кангу, — сказал, что здесь мы найдём землю и защиту. Это правда?
Я выступил вперёд:
— Правда. Мы принимаем всех, кто готов жить по нашим законам и работать на общее благо. Земля есть — у восточного склона, вдоль ручья. Там уже селятся те, кто пришёл раньше вас. Есть работа: строить дома, плавить железо, жечь уголь, пасти скот, прясть шерсть, лечить раненых. Каждый, кто умеет что-то делать, найдёт себе дело.
Арзима посмотрела на меня с интересом. Её серые глаза, цепкие и оценивающие, словно сканировали меня, пытаясь понять, что за странный юноша стоит перед ней.
— Ты говоришь как старый, но сам — почти мальчик. Кто ты?
— Меня зовут Зорян, — сказал я, не углубляясь в подробности. — Я советник старейшины.
— Это он придумал всё, что вы видели, — добавил Волк неожиданно. — Стены, оружие, огонь. Если бы не он, мы бы не выстояли.
Арзима перевела взгляд с Волка на меня. Что-то в её глазах изменилось — недоверие сменилось оценивающим вниманием. Так смотрят на человека, который может быть либо великим вождём, либо великим обманщиком.
— Покажи мне своё городище, Зорян-советник. Я хочу видеть, где будут жить мои люди.
Час я водил её и Парама по городищу. Показал стены, усиленные ивовыми навесами и каменной облицовкой на известковом растворе, — и Арзима провела ладонью по шершавому камню, словно проверяя его прочность. Показал кузницу, где Тверд и Корочун как раз заканчивали ковать партию стальных наконечников для арбалетных болтов, — и Парам застыл на пороге, втягивая ноздрями запах раскалённого металла, как волк втягивает запах добычи. Показал мастерские: гончарную, где Смеян с учениками обжигал свистульки и горшки для зажигательной смеси, плотницкую, где Вышата собирал третий большой арбалет, прядильную, где четыре женщины работали на новых самопрялках, — и их монотонное жужжание наполняло воздух.
Арзима смотрела молча, лишь изредка задавая короткие вопросы: «Сколько человек здесь работает?», «Где берёте руду?», «Кто лечит больных?». В её глазах я видел не просто любопытство — расчёт. Она прикидывала, сможет ли её народ вписаться в эту жизнь. Изучала нас так же, как мы изучали её. Это была игра двух стратегов, которые ещё не решили, враги они или союзники.
У мастерской Вышаты они с Парамом задержались надолго. Плотник как раз заканчивал очередной большой арбалет — тот самый, что я назвал «станковым самострелом», — и гости с востока разглядывали его с плохо скрываемым изумлением. Вышата, польщённый вниманием, даже продемонстрировал, как натягивается тетива с помощью ворота.
Но настоящий разговор начался в кузнице.
Тверд поднял голову от наковальни, вытер пот со лба тыльной стороной ладони и кивнул гостям. Парам подошёл ближе, всмотрелся в раскалённую заготовку, которую Корочун держал клещами, и вдруг заговорил — быстро, почти взволнованно. Я не понимал языка, но Феодор, стоявший рядом, переводил:
— Он спрашивает, как вы свариваете железо со сталью. Он говорит, что его дед умел делать такое, но секрет умер вместе с ним. И ещё он спрашивает про печь — почему она даёт такой ровный жар.
Тверд и Корочун переглянулись, и бывший римский раб, впервые за долгое время оживившись, начал объяснять. Железная сердцевина. Стальная оболочка. Сварка при белом калении. Масляная закалка. Парам слушал, кивал, задавал новые вопросы, и его пальцы, покрытые старыми шрамами, непроизвольно повторяли движения кузнеца.
— Парам — кузнец, — негромко сказала Арзима, пока мужчины беседовали. — Лучший в нашем роду. Он потерял мастерскую, когда на нас напали, и с тех пор не ковал. Если ты дашь ему горн, он будет работать день и ночь.
— Горн и работа — это не всё, — ответил я. — У нас есть правила. Каждый, кто работает, получает долю от общины. Но и отдаёт общине часть своего труда. Твой брат готов на это?
Арзима посмотрела на меня долгим взглядом. Её глаза, серые и глубокие, казались окнами в другой мир — мир бесконечных дорог, ночёвок под открытым небом и потерь, которые не забываются.
— Мой народ умирал в лесах, — сказала она. — Мы шли через болота, теряя стариков и детей. Если бы не вы, мы бы все погибли к следующей зиме. Я не знаю, кто ты, мальчик по имени Зорян. Но я знаю, что ты спас нас. — Она помолчала. — Мои люди будут работать по вашим законам. Я, Арзима, дочь Сангая, клянусь в этом перед духами предков.
— У нас не клянутся духами, — заметил я. — У нас клянутся словом. И делом.
— Тогда пусть будет словом, — сказала она. — И делом.
Так городище у Двух Рек пополнилось ещё шестьюдесятью тремя жителями.
Размещение новоприбывших стало задачей не менее сложной, чем битва при Старой Гряде.
Территория внутри старого частокола была застроена до предела. Дома лепились один к другому, и для нового рода, даже потеснившись, места не хватало. Пришлось ускорить расширение внешней стены — той, что мы начали возводить на северном склоне. Вышата со своими плотниками работал от зари до зари, вбивая новые брёвна в мёрзлую землю. Ров рыли все: мужчины и женщины, старики и подростки. Даже дети помогали, вынося землю в плетёных корзинах. Стук топоров и скрип лопат не смолкали до темноты.
Новоприбывшим выделили участок между ручьём и новым рвом. Там, на склоне холма, за три дня выросло полтора десятка землянок — временное жильё до постройки настоящих домов. Но, глядя на энергию, с которой Арзима взялась за дело, я подозревал, что через месяц на том месте будет стоять целая улица. Она сама, засучив рукава, таскала брёвна наравне с мужчинами, и её пример заставлял работать даже самых ленивых.
Первые дни ушли на знакомство. Я велел Феодору составить списки — он теперь делал это автоматически, с методичностью, въевшейся в него за годы купеческой службы, — и вскоре у нас был полный реестр новоприбывших. Шестьдесят три человека. Два десятка взрослых мужчин. Около двадцати пяти женщин. Остальные — дети и старики. Феодор сидел над табличками до полуночи, выводя имена и пометки своим аккуратным почерком.
Среди них обнаружились настоящие сокровища.
Парам оказался не просто кузнецом, а мастером по цветным металлам. Он знал, как плавить медь и олово, как отливать бронзу в глиняные формы, как делать проволоку и тонкие украшения — технология, о которой местные кузнецы только слышали от заезжих торговцев. Его женщины привезли с собой запасы самородной меди и оловянного камня — крупицы, собранные по пути через восточные предгорья. Если мы сможем найти олово здесь, в междуречье, или наладить обмен с теми, у кого оно есть, — у нас появится бронза. А бронза — это шестерни для машин, подшипники для воротов, детали, которые из железа делать слишком трудно.
Ещё один мужчина, пожилой, по имени Кев, оказался строителем. Не просто плотником — он знал, как класть камень на раствор, как возводить своды, как укреплять склоны подпорными стенками. Он видел римские крепости на Дунае и участвовал в постройке деревянных мостов.
— Откуда ты знаешь римскую кладку? — спросил я, когда он показал мне образец известкового раствора, который мы использовали, и одобрительно кивнул.
— Я был рабом в Паннонии, — ответил Кев коротко. — Строил дороги.
Он не любил говорить о прошлом, но его руки говорили за него. Через два дня после прибытия он уже работал с Вышатой, и они вместе закладывали фундамент новой угловой башни — на известковом растворе, с каменной облицовкой и деревянным каркасом.
Третьим открытием стала молодая женщина по имени Сурья. Она была младшей сестрой Арзимы и, как выяснилось, знала секреты крашения тканей. Не просто охрой и сажей, как у нас, а настоящими растительными красителями: индиго из вайды, красный из корня марены, жёлтый из коры яблони и луковой шелухи. Её плащ, расшитый синими и красными узорами, оказался не покупным, а самодельным. Я немедленно отвёл её к Ладе и Кремене.
— Вот, — сказал я, — это Сурья. Она знает, как делать синюю краску.
Лада, которая всю жизнь носила одежду серых и бурых тонов, посмотрела на Сурью с таким выражением, словно ей показали волшебство.
— Синяя, — повторила она. — Как небо.
— Как небо, — подтвердила Сурья на ломаном местном наречии. — И красная. И жёлтая. Красивая одежда — дорогой товар.
— Вот именно, — кивнул я. — Если мы будем продавать крашеные ткани вместе с бусинами и ножами, у нас не останется конкурентов в округе.
Лада и Сурья ушли в мастерскую, оживлённо обсуждая что-то на смеси языков, а я остался с Арзимой.
— Твои люди — умелые мастера, — сказал я. — Почему вы не построили своё городище где-нибудь в лесу?
— Потому что мастеров было мало, а врагов много, — просто ответила она. — Наши старики умерли, наши лучшие воины погибли. Мы шли, пока не нашли вас. Теперь мы здесь. И мы будем работать.
Она говорила это спокойно, без жалобы, без просьбы о сочувствии. Просто констатировала факт. И это спокойствие нравилось мне куда больше, чем любая благодарность.
— Хорошо, — сказал я. — Тогда завтра твои кузнецы выходят в мастерскую Тверда. Строители — к Вышате и Кеву. Ткачихи и красильщицы — к Ладе и Сурье. Остальные — на общие работы. Через неделю ваши землянки станут домами. Через месяц вы будете частью этого городища так же прочно, как Род Лебедя.
Арзима кивнула. Она не улыбалась — за всё время я не видел у неё улыбки. Но в её серых глазах мелькнуло что-то похожее на надежду.
За ужином в доме совета мы обсуждали, как управляться с растущим поселением. Очаг горел жарко, и его пламя бросало золотистые отблески на лица собравшихся.
— У нас уже почти двести пятьдесят человек, — сказал Феодор, раскладывая на столе новые списки. — Если считать сигинов у солончаков и людей в Старой веси — около трёхсот. Это не городище. Это посёлок размером с римский кастелл.
— И им нужно управление, — добавил Хорс. — Совет старейшин — хорошо, когда людей мало. Но теперь нас слишком много, чтобы каждый вопрос решать общим голосованием.
— Что предлагаешь? — спросил Турбор.
— Разделить обязанности, — сказал я. — У нас уже есть мастерские. Пусть каждая мастерская отвечает за своё дело. Кузнецы — за металл. Плотники — за стройку. Гончар — за керамику. Женщины — за ткани и лечение. Воины — за оборону и оружие. И пусть у каждой мастерской будет свой старший, который отвечает за порядок и отчитывается перед советом.
— А совет?
— Совет остаётся для главных решений: война, мир, союзы, изгнание, большие стройки. Но повседневные споры между мастерскими решают старшие мастеров.
— Это похоже на римские коллегии, — заметил Феодор. — У них были цеха: кузнецы, плотники, сукновалы. Каждый цех имел свой устав и своего старшину.
— Вот именно, — кивнул я. — А со временем мы сможем выбирать не только старших мастеров, но и главу всего городища — не по наследству, а по заслугам. Но это позже. Сначала — пережить Арпага.
Турбор задумался, потом поднял руку:
— Голосуем.
Решение было принято единогласно. В тот же вечер Феодор составил список мастерских и их старших. Кузнецы: Тверд и Парам. Плотники: Вышата и Кев. Гончары: Смеян. Ткачи и кожевники: Лада, Кремена, Сурья. Воины: Волк и Хорс. Разведка: Зимобор. Торговля и учёт: Феодор. Солеварня: Канга.
— А ты? — спросил Турбор, глядя на меня. — Какую мастерскую возьмёшь ты?
— Никакую, — ответил я. — Я буду тем, кто соединяет. Инженер, изобретатель, советник.
— Звучит как чужеземное слово, — усмехнулся Феодор.
— Так и есть, — сказал я. — Но оно приживётся.
Вечером, после всех собраний и обсуждений, я сидел на лавке у нового дома, который построили для нас с Ладой. Вокруг кипела жизнь: женщины разводили костры для ужина, и дым поднимался к темнеющему небу; мужчины чистили оружие после дневной работы, сидя на порогах своих домов; дети с визгом носились между домами, играя в какую-то игру.
Лада подошла и села рядом. От неё пахло травами и дымом — она весь день провела в лечебнице, помогая Клеону.
— Ты выглядишь уставшим.
— Я устал, — признал я. — Но это хорошая усталость.
— Расскажи.
Я посмотрел на неё и вдруг понял, что молчание, которое я держал все эти дни, больше не нужно. Ни ей, ни мне. И я начал рассказывать. Не о машинах и стали — о себе. О том, как жил в другом мире, в другом времени. О городах из стекла и металла, о летающих машинах, о людях, которые могли говорить друг с другом через тысячи вёрст по невидимым нитям. О том, как я упал со скалы и очнулся в теле умирающего мальчика.
Лада слушала молча, не перебивая. Только её пальцы, лежавшие на моей руке, чуть сжимались, когда я говорил о чём-то особенно трудном.
Когда я закончил, она спросила:
— Ты скучаешь по тому миру?
— Иногда, — честно ответил я. — Там было тепло зимой и не нужно было бояться, что завтра придёт орда. Но там я был один. Здесь — нет.
— Здесь у тебя есть мы, — сказала Лада. — И я.
— Знаю.
Мы сидели и смотрели, как над городищем загораются первые звёзды — те самые, что я видел в свой первый вечер в этом мире. Тогда они казались чужими и далёкими, холодными точками в равнодушном небе. Теперь — почти родными. Созвездия, которые я помнил по картам звёздного неба из прошлой жизни, здесь назывались иначе — «Лосиный след», «Волчья голова», «Три сестры». Но светили они так же ярко.