Глава 9 · Битва у Старой Гряды
Сражение началось на рассвете.
Первый луч солнца едва пробился сквозь утреннюю дымку, когда дозорный на восточной вышке протрубил в рог. Звук получился хриплым, с надрывом — сказывалось, что сигнальный рог был старым, переданным ещё дедом нынешнего старейшины, и его край давно пошел трещинами. Но этого хватило. Сигины выдвинулись от леса — не все пятьдесят, как мы ожидали, а около сорока всадников. Видимо, Канга оставил часть воинов охранять лагерь и пленников. Это было хорошо. Сорок против наших тридцати пяти — уже не такое подавляющее преимущество.
Я стоял на вершине Старой Гряды — невысокого известнякового хребта, что тянулся вдоль излучины реки. Место это считалось у местных гиблым еще с тех времен, когда прадеды нынешних стариков только начинали вырубать здесь лес. Говорили, будто в овраге живет дух утопленницы, заманивающий путников, но я в такие сказки не верил, зато ценил практическую пользу. Место мы выбрали идеально: с одной стороны крутой обрыв к воде, где в мутной глубине угадывались острые камни, с другой — глубокий овраг, заросший терновником и крапивой в человеческий рост. Между ними — полоса ровной земли шириной шагов в тридцать, густо заросшая сухой травой. Именно сюда мы должны были заманить врага.
— Идут, — прошептал Зимобор, лежавший рядом со мной за грудой камней. Он нервно кусал травинку, и я заметил, что пальцы его левой руки, сжимавшей лук, слегка подрагивают — но не от страха, а от того охотничьего нетерпения, которое испытывает волк перед броском.
Я поднёс к глазам примитивную подзорную трубу, сделанную из двух линз, выточенных Смеяном из горного хрусталя и вставленных в полый ясеневый ствол. Картинка была мутной, с радужными разводами по краям, но достаточной. Всадники двигались цепью, охватывая поле полумесяцем. Впереди на гнедом коне ехал сам Канга — я узнал его по шраму через лицо. Рядом с ним — тот самый Посредник в длинном плаще. Именно он, судя по всему, указывал путь к городищу — путь, который мы предусмотрительно «показали» им прошлой ночью, оставив ложные следы и дымы.
— Двадцать шагов, — сказал я негромко. Ветер дул нам в спину, унося запах нашего пота и железа в сторону леса, а не к врагу. Ещё одна деталь, которую я учел заранее. — Передай по цепи: первый залп по моей команде.
Зимобор скользнул вниз по склону, бесшумный, как тень. Наши стрелки занимали позиции вдоль гребня: двенадцать арбалетчиков — Бел, Рута и десяток обученных охотников — лежали за заранее подготовленными укрытиями из плетёных щитов, обмазанных глиной. Глина уже высохла и пошла паутиной мелких трещин, но свою задачу — держать форму под весом стрелковых рук — выполняла. Ещё пятеро лучников Хорса с трофейными составными луками расположились выше, на скальном выступе. Их луки были сделаны из нескольких слоев дерева, рога и сухожилий и требовали огромной силы для натяжения, зато били дальше наших арбалетов. Внизу, в кустарнике у подножия гряды, затаились копейщики — пятнадцать воинов Хорса и десяток Волка.
План был прост. Мы даём залп, когда всадники войдут в узкую горловину между обрывом и оврагом. Потом поджигаем траву. Потом — второй залп, уже отравленными стрелами. И только когда враг смешается и начнёт отступать, в бой вступают копейщики.
По крайней мере, так было на бересте.
— Пятнадцать шагов, — прошептал я. В животе похолодело. Вечный спутник любого командира — страх: а вдруг план не сработает? Вдруг я что-то упустил?
Всадники приближались. Теперь я видел их лица: плоские, обветренные, с редкими бородками. У одного не хватало уха — старый боевой шрам. Войлочные шапки, кожаные доспехи, у некоторых — трофейные римские шлема с бармицами. Кони низкорослые, мохнатые, но быстрые. У каждого второго — составной лук в руке или за спиной. Они ожидали лёгкой победы. Они думали, что мы будем сидеть за частоколом и молиться духам.
— Десять шагов…
Первый всадник въехал в горловину. За ним — второй, третий. Они переговаривались на своем гортанном языке, и я различил слово, похожее на «Канга», и смех. Цепь начала сжиматься, как змея, заползающая в нору. Я ждал, пока в ловушку войдёт хотя бы половина. Двадцать всадников. Двадцать пять. Тридцать.
— Огонь! — крикнул я. Голос сорвался в конце, но это уже не имело значения.
Двенадцать арбалетов ударили почти одновременно — сухой, резкий треск, прокатившийся над грядой. Я скорее почувствовал, чем услышал, как дрогнул воздух. Пять луков добавили свои стрелы мгновением позже. Первый залп был страшен. Шесть всадников упали сразу, словно подкошенные невидимым серпом, ещё четверо закричали, хватаясь за пробитые плечи и бёдра. Лошадь под Кангой взвилась на дыбы, сбрасывая седока — болт попал ей в грудь, и она рухнула, загородив проход, издавая протяжный, почти человеческий вопль.
— Перезаряжай! — скомандовал я. Арбалетчики действовали слаженно, вставляя крючья в поясные крепления и натягивая тетиву. — Зажигай траву!
Второй частью плана занимались Лада и Кремена. Они прятались в специально вырытой яме у подножия гряды и держали наготове горшки с тлеющими углями. По моему сигналу они выплеснули нефтяную смесь на сухую траву и подожгли её. Лада потом рассказывала, что жар опалил ей брови, но в тот момент она этого даже не заметила.
Пламя взметнулось стеной.
Нефтяная смесь горела ярко, с чёрным, жирным дымом, перекидываясь от пучка к пучку. Трава, высушенная августовским солнцем, вспыхивала как порох. Через несколько мгновений вся горловина превратилась в огненный коридор. Всадники, зажатые между обрывом, оврагом и стеной пламени, заметались. Кони, обезумевшие от огня, сбрасывали седоков. Люди кричали, падали, пытались прорваться назад, но задние ряды напирали на передних.
— Второй залп! Ядовитыми!
Теперь в дело пошли стрелы, над которыми мы с Ладой работали всю ночь. Я вспомнил, как мы сидели при свете лучины, вываривая ядовитую смесь в глиняном горшке, и как Лада, знавшая толк в травах лучше любого знахаря, придирчиво проверяла каждую стрелу. Наконечники, смазанные смесью змеиного яда и вытяжки из бледной поганки, впивались в тела всадников. Даже не смертельная рана теперь означала смерть — быструю или медленную, но неотвратимую. Я видел, как один из воинов попытался вытащить стрелу из плеча — и через минуту забился в судорогах, пуская пену изо рта. Волчье лыко и чемерица работали быстрее, чем я думал.
Арбалетчики перезаряжали и стреляли снова. Я прицелился и спустил крючок — болт пробил кожаный доспех сигинского воина, пытавшегося увести коня из огня. Ещё один. Ещё.
— Хватит! — раздался крик снизу. Это был Хорс. — Мы идём!
Копейщики вышли из кустов. Ветви терновника цеплялись за их одежду. Они двигались быстро, но дисциплинированно, держа строй, выставив копья. Волк, возглавлявший свой десяток, бежал впереди, размахивая трофейным длинным мечом. Его лицо было перекошено яростью — он ждал этого момента слишком долго.
Но добивать почти никого не пришлось. Из тридцати всадников, вошедших в горловину, на ногах осталось не больше десятка. Остальные лежали на земле — убитые болтами, задохнувшиеся в дыму или корчившиеся в предсмертных судорогах. Оставшиеся, включая Кангу, пытались прорваться назад, но там их уже встречали лучники Хорса, пускавшие стрелы с ледяным спокойствием, отрезавшие путь к отступлению.
Бой превратился в избиение. Через четверть часа всё было кончено.
Когда дым рассеялся и мы спустились вниз, чтобы осмотреть поле боя, я увидел масштаб того, что мы сделали. Запах стоял тяжелый — палёная шерсть, горелое мясо, свежая кровь.
Двадцать восемь убитых сигинов. Восемь пленных, включая самого Кангу — его вытащили из-под мёртвой лошади с пробитой ногой и сломанными рёбрами. Остальные двенадцать всадников бежали в лес, но Зимобор, ушедший в погоню с пятёркой охотников, обещал, что далеко они не уйдут.
Наши потери были смехотворными, и именно это наполняло меня смешанным чувством гордости и тревоги. Трое легкораненых стрелами — воины Хорса, которым стрелы попали в плечо и бедро. Один арбалетчик — молодой парень из охотников Волка, — которому копьё оцарапало предплечье. Лада уже хлопотала над ними, промывая раны отваром дубовой коры. И всё. Ни одного убитого.
Я стоял среди трупов и дымящейся травы и смотрел на свои руки. Изобретатель зажигательных снарядов. Создатель ядовитых стрел. Архитектор огненной ловушки. Человек, который за полчаса уничтожил три десятка врагов, почти не потеряв своих людей. В двадцать первом веке меня бы назвали военным преступником. В пятом — героем.
— Зорян! — окликнул меня Волк.
Я обернулся. Мой сводный брат стоял над телом убитого сигина и держал в руках что-то блестящее. Когда я подошёл ближе, он протянул мне трофей: наруч из толстой кожи, усиленный нашитыми железными пластинами. Сигинский доспех для предплечья.
— Смотри, — сказал Волк. В его голосе была не только радость от находки, но и какая-то горечь. Застарелая обида на судьбу, которая не уберегла его людей. — Если бы у моего парня был такой, стрела бы не пробила.
Я взял наруч в руки, повертел. Кожа грубой выделки, но прочная, продублённая дымом и жиром. Внутри сохранился отпечаток руки прежнего владельца. Железные пластины — четыре штуки, нашиты поверх внахлёст. Простейшая конструкция, но эффективная. Удар болта или стрелы такая защита, возможно, и не выдержит с близкого расстояния, но скользящий удар — точно. И уж тем более спасёт от рубящего удара мечом.
— Хорошая вещь, — признал я. — У нас таких нет.
— У нас вообще доспехов нет, — буркнул Волк. — Кроме тех, что с убитых сняли. Воины Хорса пришли в кожаных нагрудниках, а наши — в рубахах. Если бы сигины успели дать залп, мы бы полягли.
Я задумался. До сих пор я сосредотачивался на наступательном вооружении: арбалеты, яды, зажигательные смеси. Всё, что помогало убивать врага на расстоянии. Но Волк был прав: одного нападения мало. Если хоть одна стрела долетит до строя, мои люди — беззащитны.
— После боя собери всё, что найдёшь из доспехов, — сказал я. — А вечером приходи в мастерскую. Будем думать. Нам нужна своя броня.
Вечером, когда подсчитали трофеи, разместили пленных и выставили усиленные караулы — на случай, если уцелевшие сигины попытаются отбить вождя, — мы снова собрались в мастерской Смеяна. Здесь пахло глиной, золой и сушеными травами, развешанными под потолком.
Пришли все: Хорс, чьи воины теперь смотрели на меня с новым выражением — не просто как на странного мастера, а как на жреца войны; Волк, молчаливый и задумчивый; Турбор, Смеян, Вышата, Лада. Даже Зимобор, вернувшийся из погони — он выследил и перебил семерых беглецов, и теперь сидел в углу, сосредоточенно чистил свой новый сигинский нож от засохшей крови.
Я расстелил на полу трофейный наруч и положил рядом кусок бересты с набросками. Угольный штрих на светлой коре смотрелся четко и немного зловеще.
— Сегодня мы победили, — начал я. — Но победа могла стоить нам гораздо дороже. Если бы сигины успели ответить стрелами, наши воины, стоявшие внизу, были бы беззащитны. Поэтому первое, что мы сделаем завтра, — начнём делать доспехи.
— У нас мало железа, — заметил Турбор. — Всё, что наковали, ушло на наконечники и болты. Болотная руда, что мы собирали прошлой луной, почти иссякла.
— Поэтому мы не будем делать цельнометаллические доспехи. Мы сделаем кожаные, усиленные железными полосами. Вот, смотрите.
Я показал на свой чертёж. Наруч представлял собой длинный прямоугольник из толстой кожи, облегающий предплечье от запястья до локтя. Сверху нашивались четыре продольные железные пластины, выкованные из болотного кричного железа — не идеального, но достаточно прочного, чтобы выдержать скользящий удар меча. По бокам — отверстия для кожаных ремешков, которыми наруч притягивался к руке.
— Это защитит руки лучников и копейщиков, — пояснил я. — Предплечье — самая уязвимая часть у того, кто стреляет из лука или держит копьё. Стрела, попавшая в предплечье, выводит воина из строя так же верно, как если бы попала в грудь.
— А ноги? — спросил Хорс, разглядывая чертёж. Он водил пальцем по бересте, словно хотел на ощупь запомнить линии.
— Для ног — набедренники. — Я перевернул бересту. На обратной стороне был набросок: изогнутая кожаная пластина, закрывающая бедро спереди и сбоку. — То же самое: кожаная основа, усиленная железными полосами. Вешается на пояс, крепится ремешком вокруг ноги. Не сковывает движения, но защищает от рубящего удара и от стрелы.
— А нагрудник? — спросил Волк.
— Нагрудник — позже. На него уйдёт много кожи и железа. Начнём с того, что можем сделать быстро. Наручи и набедренники — три дня работы на два десятка воинов. Если успеем до подхода основных сил Арпага…
— Успеем, — перебил Вышата. — Я возьму в помощь троих. Кожу выделывать умеем, воду с известью для золения уже заготовили, железо ковать — тоже. — Он помолчал. — Смеян, нужны будут заклёпки. Мелкие, но прочные. Сделаешь?
— Сделаю, — кивнул гончар. — У меня есть глина для тиглей, можно отлить. Только глину надо просушить как следует, иначе тигель треснет от жара.
Я смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. Это была уже не просто группа людей, выполняющих мои указания. Это была команда. Каждый знал своё дело. Каждый предлагал помощь сам, без принуждения.
— Есть ещё кое-что, — сказал я, когда обсуждение доспехов закончилось. — Пленные. Канга и его люди. Что с ними делать?
— Убить, — мрачно сказал Волк. — Они жгли наши селения. В его глазах снова зажёгся тот самый огонь, который я видел там, на поле боя.
— Убить всегда успеем. — Я посмотрел на Турбора. — Но сначала я хочу поговорить с Кангой. И с Посредником.
— О чём?
— О том, куда идёт основная орда. Об их старшем брате Арпаге. И о том, что они знают о других племенах к востоку. Зимобор говорил, что Посредник знает много языков. Это значит, что сигины далеко не первые, с кем они встречались. Может быть, они знают о мире больше, чем все мы, вместе взятые. Карта мира, что хранится у них в головах, стоит дороже золота.
Турбор подумал и кивнул:
— Говори. Но помни: их жизни — твоя ответственность. Если они обманут, кровь падёт на тебя.
— Я помню.
Пленного вождя держали в яме-погребе у южной стены — глубокой, выложенной камнем, с решёткой из толстых жердей сверху. Когда я подошёл, Канга сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Его нога была перевязана — Лада наложила повязку с корой ивы и подорожником. Шрам через лицо выделялся на серой от усталости коже. Сквозь решётку падали косые лучи закатного солнца, расчерчивая лицо пленника полосами. Увидев меня, он не пошевелился.
— Ты — тот, кто делает гремящие луки, — сказал он на ломаном местном наречии. Язык дьяковских племён он знал плохо, но достаточно, чтобы объясняться. — Я слышал, как тебя называют. Духовидец.
— Меня называют по-разному. — Я присел на корточки рядом с решёткой. — Мне нужно знать о твоём брате. Об Арпаге. Сколько у него воинов и куда он идёт.
Канга долго молчал, потом усмехнулся сухими, потрескавшимися губами:
— Зачем мне говорить? Ты убьёшь меня в любом случае.
— Может быть. А может, и нет. — Я посмотрел ему прямо в глаза. Вблизи его зрачки были похожи на осколки темного янтаря. — Ты предлагал переговоры. Значит, ты умнее своего брата. Ты понимаешь, что не всякая война стоит крови. Если ты поможешь мне, я сохраню жизнь тебе и твоим людям. Даю слово.
— Слово духовидца? — В его голосе звучала насмешка, но в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Слово человека, который делает гремящие луки.
Он снова замолчал. Я слышал, как в яме звенит пойманная муха. Потом заговорил — медленно, подбирая слова, но подробно.
Арпаг, старший брат Канги, ушёл с основной ордой — около трёхсот воинов с жёнами, детьми и скотом — на запад, вдоль реки, которую римляне называли Борисфеном, а местные — Днепром. Их цель — богатые земли за Дунаем, где можно осесть и грабить пограничные римские провинции. Сам Канга остался здесь с малым отрядом — не для войны, а для разведки. Искать удобные пути для перегона скота и места для будущих зимовий.
— Если Арпаг уйдёт на запад, он не вернётся? — спросил я.
— Может, вернётся. Может, нет. — Канга пожал плечами. — Он хочет воевать с римлянами, а не с лесными племенами. Но это не значит, что он не пошлёт кого-то за мной, когда узнает, что я разбит.
— Когда он узнает?
— К концу луны. Его лагерь в десяти днях пути отсюда. Гонцу нужно время. Если, конечно, гонец доберется живым — в степи сейчас неспокойно, бродят чужие разъезды.
Я поднялся. Информация была ценной. Арпаг не был прямой угрозой — пока. Но он мог стать угрозой позже, если решит, что смерть брата требует мести. Значит, к концу месяца нужно быть готовыми либо к переговорам, либо к новой войне.
— Тебя и твоих людей переведут в дом, — сказал я Канге. — Будете жить под охраной. Если твои сведения подтвердятся, я сохраню вам жизнь.
— А если нет?
— Тогда ты умрёшь раньше, чем твой брат узнает о твоём поражении.
Канга ничего не ответил. Только кивнул — медленно, с достоинством побеждённого, но не сломленного.
Ночью, когда все разошлись, я остался в мастерской один. Передо мной лежали готовые наручи — первый пробный комплект, сделанный Вышатой и Смеяном по моему чертежу. Толстая кожа, четыре железные пластины, кожаные ремешки. Я надел наруч на левую руку, затянул — сидит плотно, но не сковывает. Взял со стола короткий сигинский нож, ударил по пластине — клинок скользнул, оставив царапину, но не пробив.
— Работает, — прошептал я. В пустой мастерской мой голос прозвучал глухо, словно стены впитывали звук.
Завтра Вышата и его помощники начнут делать такие для всех. Через три дня у нас будет два десятка воинов, защищённых хотя бы частично. А там, глядишь, и до нагрудников дойдёт.
Я снял наруч и отложил в сторону. Мои мысли вернулись к Канге и его рассказу об Арпаге. Где-то там, в десяти днях пути к западу, стояла орда в триста клинков. Несопоставимо больше всего, с чем мы сталкивались до сих пор. Если они повернут обратно… Но пока об этом думать рано. Пока у нас есть передышка.
Завтра нужно допросить Посредника. Узнать, кто он, откуда и почему служит сигинам. И начать строить кузницу для выплавки тигельной стали. Если мы хотим выжить в этом мире — нужны мечи, не уступающие римским.
Я затушил светильник и вышел под открытое небо. Ночь была безлунной, но звёзды горели с какой-то пронзительной яркостью, как это бывает только в конце лета. Над городищем висели всё те же чужие звёзды. Но теперь они казались немного ближе.