Глава 48

Они зашли в темную прихожую гостиничного номера. Даша буркнула мужу «спокойной ночи» и собралась улизнуть в свою комнату, но Миша преградил ей путь, притянув к себе за талию.

— Я хочу тебя, принцесса… — его прерывистое дыхание, хриплый шёпот в одно мгновение разожгли ее.

— Поздно уже… — сдавленно ответила Даша, не глядя ему в глаза. — У нас ранний вылет. «И к тому же развод послезавтра», — срывалось с языка.

— Я готов пожертвовать сном…

Хотелось кричать от боли и отчаяния, собственного бессилия. Подслушанный разговор прояснял, что мужу она не нужна. Никаких дальнейших отношений Миша не планирует с ней, тогда зачем продолжать эту пытку? Как же он был прав, называя ее наркоманкой! Она такая и есть — зависимая от его присутствия, неизлечимая, хроническая больная… Наркоманка, требующая увеличения дозы, ежедневно ищущая возможность получить кусочек своего наркотика по имени Миша…

Разве она могла отказаться в последний раз ощутить вкус его губ и кожи, вдыхать запах, ставший до умопомрачения родным, в последний раз ощутить его плоть в себе…

— Что с тобой? — выдохнул Миша, на миг отстранившись Даши. Она рывком стянула с него футболку, оставив без ответа, и прильнула к его мускулистой, пылающей груди. Ее дрожащие ручки потянулись к брюкам мужа, восставшим от эрекции. Тишину комнаты нарушало их частое дыхание и отрывистые, срывающиеся с губ стоны.

Словно голодный зверь она целовала Мишу, его грудь, шею, губы… Жадно втягивала его запах, запоминая, пробуя его кожу на вкус кончиком языка. Миша потерял голову от пылких ласк Даши. С треском рванул на ней платье и стянул трусики. Подхватил на руки, как хищник добычу, и понёс на кровать. Обжигая горячим дыханием, накрыл ее собой, на ходу теряя остатки разума.

Даша увернулась от мощного мускулистого тела мужа и оказалась сверху него.

— Хочешь оседлать меня, принцесса? — хрипловато прошептал он. Влажные дорожки от ее губ обжигали шею и грудь Миши. Он чувствовал ее тёплые ласкающие ладони на своём теле, смакующие каждое прикосновение, еле сдерживал поглощающую, неистовую страсть. А Даша пыталась запомнить мужа… Всматривалась в его черты, чтобы запечатлеть в памяти все до мелочей…

Он сжимал в объятиях нежную, дрожащую в экстазе Дашу, смахивал ее длинные, запутанные локоны со своей взмокшей груди, наслаждался игрой, как показалось Мише, затеянной Дашей для придания разнообразия их отношениям. Позволил ей верховодить над ним некоторое время, чтобы вскоре властвовать над ней.

А она прощалась с мужем… Каждым прикосновением и лаской, протяжным стоном, шепчущим его имя, каждым поцелуем старалась напиться в последний раз его близостью…

Даша проснулась на груди Миши. Восхитительная усталость разливалась по телу, напоминая о проведённой ночи. «Последней ночи…» — с грустью подчеркнула она. За окном траурным маршем барабанил дождь. Ветер подхватывал белые облака невесомого тюля, пробираясь через приоткрытое окно, мягко стелясь прохладой по белоснежным простыням.

Рассвет дышал почти осенней свежестью, но жар обнаженного тела Миши согревал Дашу не хуже одеял. Уныло пропищал будильник ее телефона. Она потихоньку выключила его, не желая прерывать мгновения счастья. Даша смотрела на спящего мужа, слушала мерный стук его сердца, прижавшись ухом к твёрдой как камень, мускулистой груди… Глаза защипало от навернувшихся слез… Ее отрезвили воспоминания о подслушанном разговоре Миши с Борисом. «Не нужна… Не нужна…» — кипящей лавой обжигали память его слова.

Тогда зачем все это? Даша попыталась освободиться от рук мужа, но он только сильнее сжал ее и прильнул губами к виску.

— Миша, пора вставать. У нас вылет через два часа, — прошептала она.

Он приоткрыл глаза, уставившись на неё недоуменно, и промолвил:

— Дашка, ты спала в моей постели?

Она попыталась подняться, кинув на мужа возмущённый взгляд, но он засмеялся, поддразнивая ее. К чему странный вопрос, если Миша сам попросил ее остаться? Впервые за семь дней, обессиленный от жаркого секса, не прогнал в свою комнату, а выдохнул в опухшие от поцелуев губы: «Не уходи…»

Под проливным дождём сонный Арсен увозил Дашу из сказочной страны ее призрачных иллюзий, придуманных от начала до конца.

Миша не выдавал себя ни единой эмоцией, словно их и не было. Борис наблюдал за ними без особого интереса, как показалось Даше. Скорее всего, объяснения Миши его удовлетворили.

Неведомый сетевой Призрак, о котором он не забывал, каждый день подливал масла в огонь их отношений с женой. Парой гнусных предложений в сети разрушал хрупкое доверие Даши, углублял пропасть непонимания, выдавая сплетни и домыслы за слова Миши.

Призрак, казалось, неотступно следовал за ним, угадывал каждый шаг, опережая на несколько ходов, виртуозно разрушал жизнь и карьеру. Попытки подключить к поискам неведомого агрессора айтишников, службу безопасности холдинга не дали результата. Он также умело путал свои следы, как и закапывал репутацию Миши.

О загадочном Призраке знали все. Окружение Михаила Львовича не брезговало спросить об этой личности на деловых переговорах, бизнес-конференциях, тренингах, чем приводило своего визави в тихую, едва скрываемую за показным равнодушием, ярость.

Несколько раз Миша пробовал писать Призраку лично, пытаясь выяснить, чего он хочет. Незнакомец не отвечал, давая понять, что доведёт задуманное до конца и на сотрудничество никто из героев отвратительного блога может не рассчитывать.

Страница Призрака напоминала помойку из сплетен об известных персонах края. Хризантемов поделился предположением, что поддерживать популярность агрессору помогали обиженные или уволенные работники, щедро сливавшие собственные обиды или компроматы Призраку в личку.

Самолёт разорвал крыльями серые дождевые облака. Дождь лил где-то внизу, на земле, оставляя город, подаривший Даше столько счастья, в прошлом.

В Москву путешественники летели почти не разговаривая.

Дашка свернулась калачиком, положив голову на плечо спящего Миши.

— Анют, как ты думаешь, чем они занимались всю ночь? — спросил Борис у жены. Анна улыбнулась с примесью горечи и волнения:

— Боря, меня беспокоит поведение Миши. Он не объяснился с ней за все это время, неужели наши усилия напрасны?

— Анютка, они сами разберутся. Поверь, все что он делает сейчас — правильно, — мягко ответил ей Борис. — Миша умалчивает причину, по которой хочет развестись, но она существует. Я чувствую это… Слишком хорошо знаю его.

— Правильно что? Начать отношения, чтобы сразу же разрушить их? — возмутилась Анна, нервно перелистывая страницы книги, которую читала в полёте. — Боря, я не понимаю, неужели ты можешь говорить такое? Зачем это все? Дать Даше ложную надежду? — выдохнула она и, подкрепляя своё негодование, захлопнула томик.

— Анют, поверь мне, на Мишу бесполезно давить или убеждать в чем-либо. Себе дороже, — промолвил Борис, поглядывая на спящую молодежь. — Он взрослый, состоявшийся мужчина и должен нести ответственность за свои поступки. Мы с тобой сделали все от нас зависящее, ты согласна? И если Миша не попросил моей помощи или совета, значит, не нуждается в них.

Анна понимала позицию невмешательства Бориса. Он воспитывал племянника с рождения и лучше всего знал о его вспыльчивом, упрямом нраве, унаследованном от матери. Миша никого не слушал, старался осмыслить истину без посторонней помощи. Особенно если это касалось его личных привязанностей. Борис со временем смирился со стремлением Михаила набить шишки, испробовать на себе то, что можно было бы избежать, будь он осмотрительнее. С другой стороны, жизнелюбие племянника, страсть к авантюрным поступкам, смелость, природный ум восхищали Бориса. Он верил, что Миша не перейдёт в своём познании жизни опасную грань.

Поначалу Бориса возмущало поведение Туманова, который решал все проблемы сына, снимая тем самым с него ответственность.

Все эти телячьи нежности любящего и запоздало вспомнившего о сыне папаши раздражали Бориса. Лев Данилович первое время вторил своими методами воспитания Берте и другой женской половине семьи Колосовских, включая бабушек и нянь.

Прежде чем сам Миша узнал о существовании отца, который, к слову, прятался от Колосовских, Борис уже знал обо всем.

Незримо, без назойливого контроля и гиперопеки, Борис наблюдал за племянником, позволяя ошибаться, найти в себе мужество утихомирить гордость и попросить совета. Тогда бы он с радостью протянул руку помощи гордецу и смутьяну, которого искренне любил, как сына.

Только Михаил решал свои проблемы самостоятельно, скрывая их от близких или друзей, боялся осрамиться в глазах дяди, утратить уважение к себе. Борис обижался на недоверие, считая свою любовь к племяннику доказанной и безусловной.

Лишь спустя время Борис удостоверился в том, что такое поведение Михаила соответствует требованиям к нему, как к мужчине.