Глава 9

— Главное, чтобы ты не продолжил, — улыбаюсь я.

Хотя не смешно мне. Совсем не смешно.

Он целует мою шею — губы мягкие, прикосновения нежные, как будто это другой человек. Это контрастирует с тем, каким я его только что видела — с тем взглядом у двери, с теми руками, которые могут ломать.

— Побудь ещё, — прошу я. — Миша на весь день уехал.

Надо же поговорить наконец. Дверь заперта изнутри. На самом деле никто и не сунется сейчас. Все видели, что хозяин ушёл почти в бешенстве, оставив меня взаперти.

Увлекаю его за собой в душ. Хочу посмотреть на него голым, без одежды, без защиты. Без пиджака охранника, без маски. Вода шумит, разбивается о кафель звонкими каплями. Пар поднимается, заполняет кабинку, оседает на зеркале — сначала по краям, потом полностью. Запах моего шампуня, кедровый и немного ванильный, смешивается с запахом горячей воды.

Он, видимо, решил: была не была. Раз уж начали. Он тоже знает, что сейчас время есть, что Миша не вернётся раньше вечера.

Продолжаем в душе. Вода стекает по нашим телам горячими струями, звонко барабанит по полу. Как же он хорошо ко мне пристраивается — каждое движение точное, выверенное. Будто мы уже сто лет вместе, будто он изучил каждый изгиб моего тела. Ну прям хочется продолжать и продолжать. Забыть обо всём — о Мише, о Пашиных руках, которые умеют убивать, о синяках на шее.

Бывает же такое. Редко, очень редко — когда совпадает всё: ритм, дыхание, движения. Когда тело думает отдельно от головы, и голова соглашается.

Трахает меня сзади — и так тоже хорошо. Ладони его на моих бёдрах, пальцы впиваются в кожу, оставляют метки. Слышу его дыхание у своего уха — тихое, учащённое.

Потом идём на кровать. Падаем на мягкие простыни — они прохладные после горячего душа. Я чувствую этот контраст кожей — горячей от воды и прохладной от ткани. Может, удастся поговорить наконец.

— Паша, я знаю, что это ты, — начинаю я, глядя ему прямо в глаза. Не отвожу взгляд.

— Что — я? — прикидывается, что не понимает. Брови поднимаются невинно. Очень убедительно — если не знать, как выглядит настоящая невинность.

— Что ты их всех убил, — перехожу сразу к главному. Нет смысла ходить вокруг да около, когда ты лежишь рядом с человеком без одежды.

Он молчит. Лицо каменеет — медленно, как застывает гипс. Слышу, как он чуть задерживает дыхание. А что, собственно, говорить? «А, ну да, конечно, а что ты хотела уточнить?»

— Паш, ну ты же понимаешь, — продолжаю мягко, почти сочувственно. — Такие люди, как ты, нужны до поры до времени. А потом наступает момент, когда становится очевидным: ты слишком много знаешь.

Он молчит. Думает. Челюсти сжаты — вижу, как работают мышцы на скулах. Во взгляде читается напряжение — настоящее, не наигранное. А ведь правду говорю. И он это тоже понимает — видно по тому, как тень пробегает по его лицу, как что-то меняется за глазами.

— У меня есть предложение, — говорю я тихо.

— Интересно — какое? — он не верит, что я могу предложить что-то реальное. В голосе скептицизм, но и любопытство тоже. Поворачивает голову — смотрит.

— Интересное, — улыбаюсь я. — Я ведь не только трахаться умею.

— Да что ты, — удивляется он, но в глазах загорается искорка. Маленькая, но — загорается.

Хотя понимает, что я не такая, как все остальные. Сильно не такая. Это он уже понял — раньше, чем я об этом сказала.

— Я тебе объясню, как скопировать ключи и все данные незаметно с компьютера. Либо ты просто мне устроишь доступ туда, — начинаю излагать план, голос ровный, спокойный — как будто говорю о погоде. — И вот когда он попросит тебя это сделать со мной... Мы можем уехать куда-то в тёплые края. Далеко-далеко. А потом вдруг часть денежек перекочует на наши счета. Но только потом, чтобы не понял сразу, кто это. Паспорта, конечно, нужны будут. Новые. Хорошие. Я знаю, где делают.

Видно, предложение вызывает в нём отклик. Глаза расширяются — чуть, миллиметр, но я вижу. Дыхание учащается. Но пока не верит, что это возможно осуществить. Такие вещи всегда кажутся невозможными, пока не начинаешь считать.

— Паша, у меня богатый жизненный опыт, — заверяю я его, кладу ладонь на его грудь, чувствую, как бьётся сердце — ровно, немного быстрее обычного. — Очень богатый. Я умею делать такие вещи и умею их не делать — понимаешь разницу?

Другое дело, что после того, как я его научу... Но не всему же. Я ж тоже не совсем дура, чтобы страховку не оставить себе.

— Ну, рассказывай тогда как, — предлагает он, приподнимается на локте. Смотрит внимательно — слушать умеет, это хорошо.

Может, это и ловушка. Может, сольёт меня Мише при первой же возможности. Но это мой шанс. Единственный на сегодня. И деньжат можно реальных срубить — таких, что хватит на долгую красивую жизнь где-нибудь на берегу тёплого моря. Где пахнет солью и свободой, где никто никого не душит.

Инструктирую его в подробностях — как обойти защиту, как скопировать файлы незаметно, как стереть следы. Говорю тихо, методично, проверяя, понимает ли он. Он слушает очень заинтересованно, кивает, уточняет детали. Понимает, что сильно меня недооценивал.

— Давай повторим. А? — предлагаю я, когда инструктаж закончен. Провожу рукой по его груди, спускаюсь ниже. Чувствую под ладонью тепло его кожи.

Отказываться нет причин, так сказать.

Паша уходит. Дверь закрывается за ним, замок щёлкает — маленький, точный, финальный.

Честно говоря, очень волнуюсь. Нервы натянуты, как струны — вибрируют от малейшего звука. Слышу собственный пульс в висках. Вдруг всё-таки верность хозяину пересилит? Вдруг он прямо сейчас звонит Мише, сливает меня, рассказывает обо всём?

Но, опять же... что же он будет говорить? Что трахал меня весь день, пока хозяина не было? Уж, наверное, нет. Такое признание подписало бы ему смертный приговор. А соответственно, и другое тоже промолчит. Логика. Она работает даже здесь, даже с такими людьми.

Да и понимает он прекрасно, что права я. Что его дни тоже сочтены. Что рано или поздно он станет ненужным свидетелем. Слишком много знает. Слишком много видел. Миша аккуратный человек — он не оставляет концов.

Однако мне всё равно нужен Вадик! Не могу я полагаться только на Пашу. Слишком рискованно класть все яйца в одну корзину. Особенно когда корзина умеет убивать.

Возвращаемся в квартиру Севы на шесть лет назад.

Страх вонзился в меня, как игла со льдом внутри, растекаясь по венам холодной ртутью. Пальцы онемели, покрылись мелкой дрожью — словно чужие, не слушающиеся. Во рту мгновенно пересохло, появился вкус старой монеты, металлический и горький. Они предупредили — обыденно, небрежно, точно обсуждали прогноз погоды на завтра: соседей у Севы нет, квартиры слева и справа пустуют. На всякий случай. Если мне вдруг захочется «пошуметь».

Захочется? У меня вообще не было никаких желаний, кроме одного — испариться, раствориться в воздухе, перестать существовать от обиды на собственную беспредельную глупость. Я слышала собственное дыхание — оно было частым, почти беззвучным, неровным, — и звук этот казался мне посторонним, чужим, будто дышал кто-то другой рядом со мной. Комната вокруг казалась неестественно огромной — потолки уходили куда-то в бесконечность, стены разъезжались в стороны, воздух стал вязким, недостаточным. Каждый вдох давался с усилием, грудная клетка будто сжималась невидимыми тисками, рёбра ныли тупой, ватной болью.

Тот самый красный диван, на котором меня лишали девственности. На стеклянном журнальном столике — пустые бокалы с отпечатками пальцев, белёсый след на стекле, несколько смятых купюр. Запах в квартире — смесь алкоголя, дорогого парфюма и чего-то еще.

Слышу: они продолжали говорить — их голоса доносились приглушённо, словно через толщу воды — и каждое слово оседало на мне свинцовой тяжестью: заткнут рот, если начну кричать. Свяжут руки и ноги. Ни того, ни другого мне категорически, панически не хотелось. Кто-то засмеялся — резко, коротко, и этот смех прорезал воздух, как нож по стеклу. Пульс колотился в висках, в шее, в запястьях — гулкий, частый, заглушающий любые попытки соображать.

Нужно понимать — они были под кокаином. Это объясняло многое: зрачки расширены до чёрных колодцев, глаза блестят лихорадочным, нездоровым блеском, движения резкие, нервные, словно по телу пропускают разряды тока. В воздухе витало что-то хищное, электрическое — ощущение опасности царапало кожу, заставляло сжиматься в комок. Я чувствовала это почти физически — ту особую вибрацию на взводе, которая бьёт в воздух, заставляя твои собственные нервы натягиваться в ответ, как струны, которые вот-вот лопнут.