Глава 1. Моя трагедия. Только не смейтесь

Матушка моя, дай боже благословения этой героической женщине, вырастила меня сама, не отказалась от меня в родильной палате, несмотря на моё врождённое уродство.

Повитуха сказала, что в утробе я поглотила своего близнеца и теперь он, слившись со мной, паразитирует у меня в теле. И извлечь его оттуда – никак.

Так я и росла с чувством, что убила свою близняшку. Даже мысленно разговаривала с ней, и сама же за неё отвечала. А с кем мне ещё было общаться?

Друзей у меня не было, кроме сына маминой подруги, с которым мы родились в один день (собственно, так маман с тётей Галей и подружились). Да и то Аристарх на людях сторонился меня и обзывал бабкой Ёжкой, а позже стёб надо мной стал источником его поэтического вдохновения.

Старенький папа, купец Кириак Шишин, умер, когда мне исполнилось полтора года. Ему было восемьдесят четыре, что для человека, не наделённого магией, – дряхлая старость. Уж не знаю, как у них с маменькой, которая годилась ему во внучки, получилась я. Меня терзают смутные сомнения, что я вовсе не Кириаковна, и маман моя что-то скрывает.

Впрочем, купец Шишин благородно женился на беременной маме и оставил нам в наследство дом с участком да ежемесячную ренту в десять злотней. Так что жили мы скромно, но не голодали.

Мама растила меня в заботе и не забыла намертво втолковать мне, что любую медяшку в этой жизни нужно выцарапывать, ибо благо просто так за красивые глазки в руки не падает. А учитывая, что этих самых красивых глазок у меня нет, то о принцах, феях и единорогах и думать нечего.

Я от души благодарна мамуле, что не бросила меня, кривую и косую, но вот уж чего не могу понять, за что она нарекла меня Жупердильей? Даже будь я раскрасавицей, за одно только имя тебя автоматически записывают в изгои.

– Редкое имя – залог интересной судьбы, – изрекла маман. – Любить надо своё имя и прославлять его. Оно тебе дано не просто так, а в честь императрицы Жупердильи Креонской, поставившей на колени полмира и разбившей сердца многих мужчин, несмотря на то что уродилась рябой и хромой.

Маман-библиотекарь – горе в семье.

– А ничего, что это легенды из курса по мифологии? – уточнила я. Ибо в сто десятый раз слышала эту историю и успела изучить вопрос.

– Легенды складываются на основе реальных событий, – маман с укором глянула на меня. – Ах, ничего-то ты не понимаешь, глупая ещё...

Да что тут не понять? Маман мечтала видеть свою дочурку, пусть даже горбатую, в образе императрицы. Шальной, ага. Другая из меня не получится. Вот только я дочь купца, ну, или заезжего молодца. Голубых кровей во мне – аки честных людей в Обменном переулке(1).

_____________________

(1) Обменный переулок – место, где заключаются незаконные сделки.

Когда мне стукнуло семнадцать, маман, кажись, начала понимать, что сказочка моей жизни что-то не складывается, императрицей я не становлюсь, а только жирнею не по дням, а по часам.

И решила, что дело чести – выдать меня замуж!

Что самое странное, благородный (по духу и происхождению) джентльмен нашёлся! Ну, а то, что он старше маменьки на четырнадцать лет – не страшно. Не страшнее моего горба.

Звали моего будущего супруга граф Фердунский и стукнуло ему на момент нашей свадьбы шестьдесят два года. Одинокий волк, который вдруг осознал, что не хочет помирать в одиночестве. А так как вокруг его талии впору совершать кругосветное путешествие, да и финансы насвистывали из тощего кошелька, невест, желающих скрасить одиночество пожилого джентльмена, не нашлось ни одной.

Кроме меня.

Точнее, это маменька за меня всё решила и породнилась с графом Фердунским за моей спиной.

А я что? – поревела-поревела, да и сдалась матушкиной воле. Мне было семнадцать, всю жизнь маман тащила меня, горбатую, на себе, холила, учила, готовила к жизни. А вот помрёт она, и куда мне податься без нормального образования и без внешности? Быть замужем всяко лучше, чем стоять с протянутой ладошкой на паперти да загнивать в трущобах.

К слову, если поставить нас с графом рядышком, ещё можно поспорить, кто кого краше. Я-то ладно: с горбом, серыми мышиными куцыми волосёнками и сочной грудью, болтающейся на пупке.

А граф... Канапе с паштетом он любил явно больше, чем женщин. Впервые завидев разряженную в пышное платье меня, он торопливо отправил в рот аж три такие канапешки и нервно их зажевал. Как будто с моим появлением в его жизни канапе ему больше не достанется!

Первый шок от моего внешнего вида у него быстро прошёл, и граф, дожевав лакомство, милейше улыбнулся мне.

– Премного рад знакомству! Ваша матушка мне много о вас рассказывала. Я под впечатлением.

Оу, ё... Что маман ему там про меня напела?

Видимо, волнение алым пятном разлилось по моему лицу и шее, поэтому жених поспешил меня успокоить:

– Милочка, меня совершенно не смущает, что вы Жупердилья. Я и сам, так сказать, Акакий...

А, ну, это в корне всё меняет! Кроме одного: как мы будем делить постель?

Боги, в которых я, признаться, не очень-то верю, смилостивились и решили мою насущную проблему на свой лад.

Маман, которая больше всех переживала, не сорвётся ли сделка, настояла на скорейшем проведении свадьбы. Так что через три недели после знакомства я из девицы Шишин превратилась в графиню Фердунскую.

За время, пока мы с Акакием Фридриховичем женихались, он успел разлюбить канапе с паштетом... и влюбиться в мои пирожки с мясом! А я оценила удобство его просторной кухни и печки.

Мои физические недостатки померкли перед умением вкусно готовить. Граф Фердунский звал меня в гости и под горячие пирожки рассказывал мне байки из своей молодости. Надо отметить, рассказчик из него вышел замечательный, однако, увы, себя в постели с ним я по-прежнему не представляла. Более того! Готова была закормить будущего мужа пирожками, лишь бы он не помышлял об интиме!

Я, кажется, говорила, что боги смилостивились надо мной?

В первую брачную ночь Акакий не воспрял ни духом, ни тем, что более материально. Видать, вся кровь прилила к желудку. Я не преувеличиваю! Желудок у Акакия был, наверное, с два больших ведра. Бездонный!

Раздевшись в полутьме, мой новоиспечённый муж долго шарил рукой под пузом, но так ничего и не нашарил. Затем решил, видимо, что вид голой женщины должен его возбудить, и слой за слоем снял с меня и без того криво сидящее платье.

Как только мои панталончики упали на пол, Акакий рухнул туда же с оглушительным неназываемым звуком.

– Эй? Акакий? Вы чего это?

– К-х-х... – прохрипел он и закатил глаза.

Ой-ёй... Дело запахло дрянью...

Неужели ему стало плохо от вида голой меня? Я, что, настолько ужасна?

Судорожно напялив на себя панталоны и сорочку, я, побоявшись огласки и кривотолков, принялась одевать Акакия. А это, скажу я вам, даже тяжелоатлету вряд ли по силам.

Влажные от повышенного потоотделения необъятных размеров штаны моего супруга, как живые, сопротивлялись надеванию. А тем временем Акакий хрипел как-то уж совсем умирающе.

«Пофиг, брось, – нашёптывало моё альтер-эго. – Вот ещё, будешь тут его дохлую колбаску прикрывать. Там и без того ничего не видать. Беги давай за врачом, чтобы засвидетельствовал, что ты не виновата в смерти супруга».

Что? Смерти? Нет-нет-нет! Я не желаю Акакию кончины! Он же так любит мои пирожки с мясом! Да и в целом дядька безобидный.

В конце концов я плюнула на штаны, прикрыла бегемотову тушу пледом с брачного ложа и босиком побежала звать на помощь.

Лекарь диагностировал у Акакия внутренний удар в голову. По-научному кровоизлияние в мозг или инсульт.

Моей вины в этом всём, конечно же, нет. Просто сошлось одно к одному. В первую брачную ночь.

Акакия Фридриховича оставили дома, а мне велели ухаживать за ним, меняя ему подстилки, делая противопролежневые массажи и кормя с ложечки.

С первого же дня в моей супружеской жизни начался кошмар.

Мой супруг, стоило ему прийти в себя, взвыл от боли смертельно раненым бегемотом. Протяжно так, утробно, то понижая, то повышая тон.

А я... Я впервые столкнулась с лежачим больным. Ещё, как назло, маман пропадала на работе и не могла выступить в качестве моральной поддержки.

Даже парочка слуг, и те виртуозно ныкались от меня по чуланам, не желая разделять со мной тяжкий крест. В их глазах мы с Акакием наверняка выглядели актёрами из цирка уродцев: толстяк и горбунья. Ну, чем не сладкая парочка? Нечего докучать нам в самый разгар медового месяца, даром, что постельные игры у нас совсем не те.

Я, семнадцатилетняя маня, делала всё сама. А что не делалось... то не делала!

Вот, можете меня сколько угодно осуждать, но отнести двести килограммов в ванную на помывку – выше моих сил. И выше сил четверых санитаров, которых я, измучившись, вызвала.

Супружеская жизнь продлилась семь дней, если не считать дня свадьбы. Именно за столько, если верить учению Бога Говы, он создал наш мир. Символический срок. Неужели чтобы я, наконец, уверовала в божий промысел?

Что ж, хотя я обычно не соблюдаю посты, но тут вынужденно говела, потому что выпечкой заниматься было некогда. Мы питались лишь кашей да жидким супчиком.

Стоило мне отойти от супружеского ложа, Акакий сотрясал спальню загробными воплями с подвыванием и утробным рыком, словно из него изгоняют дьявола и прижигают ему пятки раскалённым железом: "Жупердилья-а-а! Жупа-а-а! А-а-а!"

Кажется, я ещё сильнее возненавидела своё и без того худшее на свете имя. Эти вопли до сих пор слышатся мне во снах.

Спали мы с открытыми окнами, чтобы вся округа слышала, какие страсти у нас кипят по ночам. А если серьёзно, то в спальне буквально было нечем дышать. От умирающего разило миазмами.

Чтобы не свихнуться, я представляла, что ухаживаю за большим пупсом, и от извращений моей, безусловно, богатой фантазии становилось легче.

«Раз ложечку каши в беззубый ротик, два ложечку и вытираем слюнявчиком. Вот и молодец, вот и хороший мальчик!» – проговаривала я.

Познать, что такое опираться на сильное мужское плечо, мне так и не довелось, но разве в семнадцать лет об этом думается?

Когда Акакий скончался, я лично разобрала и сожгла кровать, на которой он провёл последние дни, и приобрела взамен другую, тоже широкую и полную надежд, что хоть ей повезёт задорно поскрипеть ночами.

А что? Я девица молодая, темпераментная. Почему бы и да?

***

Дом от Акакия мне достался небольшой, но добротный.

После похорон я выгнала взашей ленивых слуг и принялась следить за хозяйством сама. И в один прекрасный день нашла в кладовке у покойного мужа пакетик с семенами марьванны.

Если бог есть, то он велел мне выращивать травку!

Благо, в саду у Акакия много укромных уголков. Можно и свёклу выращивать, и сливы на наливочку, и коноплю. Не верится, что всё это наследство – моё!

Подозреваю, что Гова всё же существует. Это не точно, но вполне возможно. Ибо как так вышло, что дом моего покойного супруга идеален для меня и моих тайных желаний?

Даже подвал будто бы создан для зимнего выращивания в нём травки и последующей обработки. Даже лампы, вытяжка и сушилка есть. Совпадение? – не думаю.

Естественно, в маменькин дом я не вернулась и превратилась в сильную и независимую хозяйку своего мирка.

С тех пор как я изготовила первую партию своего личного кайфа, жизнь пошла на лад: меня приняли в Институт культуры и языков (сокращённо ИКиЯ).

Я попала на факультет культурологии (спасибо маман, благодаря которой я разве что не наизусть знала все профильные издания, историю и фольклор), а мой друг Аристарх, мечтавший о карьере всеми признанного поэтического гения, угодил в трясину факультета лингвистики. Был пацан с прибабахом, а после ИКиЯ стал шибзиком. Без обид, это я любя.

Вот уж кто обрадовался моему внезапному вдовству, так это Аристарх, ярый поклонник моих булочек.

Это совсем не то, о чём вы подумали! Я про пирожки!

***

В любом противозаконном деле человеку нужен подельник, единомышленник или вдохновитель. А так как мне не из кого было выбирать, я решила завербовать Аристарха Душнявского.

Друг в последнее время зачастил ко мне в гости. Он, конечно, чудик в своём извечном коричневом костюме-тройке в мелкую чёрную клеточку, но от безобидного способа расширить сознание точно не откажется. Во всяком случае, выпить он не дурак.

– Жупа, спасай! – ворвался ко мне в дом друг.

Тогда мы оба учились на втором курсе, но общие пары у нас ставили не так уж часто, поэтому задушевные беседы переносились ко мне домой.

– Может, лучше ты меня? Прославишься, заработаешь кучу денег и наймёшь мне лучшего в Роиссе[1] пластического хирурга, – в шутку предложила ему.

– Я не смогу тебя спасти, если умру от голода, – и развёл руками, в которых не принёс даже самых банальных сушек, ванильных сухарей или крекера «рыбка». Жлоб!

– Что с тобой делать, – уже привычно вздохнула я и прошествовала на кухню. – А не боишься, что тебе припишут роман со мной? Сплетни поползут...

– Я бунтарь по жизни, – заявил Аристарх. Надо же, раньше он трясся, что кто-то прознает о нашем знакомстве.

– Ага, – фыркнула я. – И булочку утреннюю ты ешь по вечерам!

– Ну, да, – кивнул. Про булочку он сам хвастался мне. – А ещё я написал матерное стихотворение.

– Да-а-а?

А вот это уже интересно...

– Но я тебе его не прочту, – заявил манерно и оправил свою и без того прямо сидящую жилетку.

– А я тебе супа не налью! – пригрозила, чтоб не наглел. – Он у меня сегодня кремовый, с шампиньонами.

– Ладно-ладно, прочту позже! Стихотворение ещё сырое, я его не закончил.

– Давай как есть. Покажи, какой ты бунтарь.

– Ну... Я предупреждал!

Я проснусь для жизни новой

Беспросветной и херовой.

Местным фриком прослыву я

И прославлюсь как изгой.

Жить с душевною дырой!

Вы попробовать хотите?

Эту шкуру поносите!

И тогда я стану свой.

Что это за словесное извращение? По-моему, кое-кто и без косячка достаточно косой.

– Как тебе? – задали мне вопрос, на который очень сложно ответить честно.

– Прям крик души, – натянула я улыбку и отвернулась к столешнице, чтобы положить горе-поэту пюрешки с котлетой.

Гова! Как же мне хочется косякнуть...

– Ты чего это такая загадочная? – пристально вгляделся в меня Аристарх.

– Да ничего.

– Врёшь. А ну выкладывай!

– Клянёшься молчать?

– Обижаешь! Слово лингвиста!

– Хочешь косячка курнуть?

Судя по алчному огоньку в глазах Аристарха, бунтарская натура в нём всё-таки присутствует.

– Жупочка, а давай, сделаем мне новое амплуа? Обещаю, когда прославлюсь и разбогатею, оплачу тебе хирурга! – после пятой самокрутки заявил друг.

– А давай! – радостно поддержала я его.

– Значит, план таков! Ты в меня безответно влюблена! Об этом завтра же должен узнать весь университет. Даже не так: весь город!

[1] Роисс – государство, в котором живёт Жупочка.

Не следовало мне соглашаться. Проблемами и позором это дело попахивало с самого начала. Но чего только не сделаешь ради призрачной надежды выпрямить спину. Мне было восемнадцать. В этом возрасте ещё верят в сказки.

В тот вечер две одурманенные головы додумались до ещё одной «гениальной» идеи.

– Нам нужно создать творческую группировку, – Аристарх изрёк очередную мысль и добавил: – Секретную!

– Что же мы будем делать?

– Писать обличительные стихи! Между прочим, у тебя, Жупочка, талант привлекать к себе внимание. И мне твои способности понадобятся для создания мирового господства!

Звучит, конечно, громко, но я-то знаю, что панталоны Аристарху шьёт матушка из старого постельного белья, которое зачастую розовое или в пёстрый цветочек.

«Сато мяххкое!» – возразила бы Галина Прокопьевна, у которой слов на языке много, но выговаривает она их так, словно наспех выучила роисский язык, отсюда и «фефект» речи.

Маме Аристарха не объяснишь, что мягкость – это единственное достоинство такого белья. Эта дама даже на носки ставит заплаты, пока они не превратятся в лоскутное нечто.

Вернёмся к трусам. Плохое исподнее – залог неуверенности в себе, а неуверенность – это заведомо провал.

Для того, чтобы стать сильным и независимым, Аристарху сперва нужно научиться самому шить труселя (шучу) или заработать на шопинг. Иначе пиши пропало.

Только как потактичнее указать ему на этот факт? Обидится ещё. На пирожки ко мне захаживать перестанет.

И я ответила обманчиво одобрительное:

– Как назовём наше детище?

– Вот для этого мы и устроим мозговой штурм! Нужно что-то эпатажное, такое триггеряще-болезненное и одновременно сексуальное.

К слову, Аристарх ещё более невинный, чем я. В пять лет он увидел свою маман голой в ванне, и это оставило неизгладимый отпечаток на его психике.

Ничем особенным тётя Галя не выделялась: три спасательных круга естественного происхождения в области талии, внушительная грудь, массивный квадратный тыл и крупные натруженные руки. Но Аристарху хватило, чтобы испугаться.

И в тот день, под косячком, мой друг впервые заговорил про секс.

– «Прилюдное насилие»? – предложила я, и мы оба по-идиотски заржали.

– «Насилие» мне нравится, но звучит как-то общо, – вынес свой вердикт друг.

– Тогда придумай сам!

– «Изнасилованные мозги», – торжественно выдал он.

– Фу! Ты хоть можешь это представить? Некрофилией попахивает.

Так появилась никому не известная группировка непризнанных гениев «Изнасилованные куклы». (Честно, я в душе была против такого названия, но нас несло и заносило.)

Мы даже бегло составили план действий на полях новостной газеты. Первое: написать чёрной краской на лицевой стене вуза: «Горбунья любит Аристарха!» Второе: злободневные памфлеты о жизни и выдающихся людях нашего ИКиЯ. Третье... по ситуации.

А ситуация была такова, что мы оба начали засыпать прямо за столом.

Однако я буду не я, если не уберу со стола и оставлю грязную посуду в мойке. Спасибо маман за науку.

Зато мой друг, приборзев, неверной походкой двинулся к выходу.

– Чего посуду за собой в мойку не уносишь? Старикашечка – из попы какашечка, – да, во мне порой просыпается поэт-графоман.

– Э! Я вообще-то твой гость!

– Гость – в горле кость! – заворчала на него. – Имей совесть! Я тебя накормила, я тебя наку... (Так, об этом не будем.) Ты, что, меня совсем не уважаешь?

– Да чего ты завелась-то?

– Тарелку. За собой. Убрал!

– Психичка! – огрызнулся Аристарх, брякнул тарелкой и, не попрощавшись, смылся.

А наутро, когда я подходила к институту, совершенно забыв о наших вчерашних пьяных разговорчиках, моему взору открылась кривая надпись на стене под окнами первого этажа: «Горбунья любит Аристарха!»

Чтоб я, да ещё хоть раз дала этому недоумку косяк!