Глава 15.

На следующий день приходят платья в коробках, пальто, маленькие хитрые жакеты, бархатные штаны и высокие сапоги. Все они выглядят так, будто принадлежат кому-то свирепому, кому-то и лучше, и хуже меня.

Я одеваюсь, и прежде чем я заканчиваю, входит Таттерфелл. Она настаивает на том, чтобы зачесать назад мои волосы и поймать их в новую расческу, вырезанную в форме жабы с единственным драгоценным камнем для глаза.

Я смотрю на себя в пальто из черного бархата с серебряным наконечником и думаю о том, с какой осторожностью Тарин выбрала этот материал. Я хочу думать об этом и больше ни о чем.

Однажды она сказала, что немного ненавидит меня за то, что я была свидетелем ее унижения с Джентри. Интересно, поэтому мне так трудно забыть о том, что случилось с Локком, потому что она видела это, и всякий раз, когда я вижу ее, я снова вспоминаю, каково это — быть дураком.

Однако, когда я смотрю на свою новую одежду, я думаю обо всех хороших вещах, которые приходят от кого-то, кто знает вас достаточно хорошо, чтобы понять ваши надежды и страхи. Может, я и не рассказала Тарин все ужасные вещи, которые я сделала, и ужасные навыки, которые я приобрела, но она одела меня так, как будто я это сделала.

В новой одежде я пробираюсь на спешно созванное заседание Совета и слушаю, как они спорят о том, передала ли Никасия сердитое послание Кардана обратно Орлаг и может ли рыба летать (это Фала).

— Неважно, сделала она это или нет, — говорит Мадок. — Верховный Король ясно дал понять свою позицию. Если он не женится, то мы должны предположить, что Орлаг выполнит свои угрозы. А это значит, что она пойдет за его кровью.

— Вы торопите события, — говорит Рандалин. — Не следует ли нам еще подумать о том, что договор может еще сохраниться?

— Что толку считать? — спрашивает Миккель, косясь на Нихуар. — Невидимые дворы не выживают по желанию.

Представитель Неблагого Двора морщит ее мелкий рот насекомого.

— Звезды говорят, что это время великих потрясений, — говорит Бафен. — Я вижу приход нового монарха, но является ли это признаком смешения Кардана, или Орлаг отойдет от правления или Никасия станет королевой, я не могу сказать.

— У меня есть план, — говорит Мадок. — Оук будет очень скоро в Эльфхейме. Когда Орлаг пошлет людей за ним, мы подловим ее на этом.

— Нет, — говорю я, удивляя всех, кто смотрит в мою сторону. — Ты не будешь использовать Оука в качестве приманки.

Мадок не особенно обиделся на мою выходку.

— Может показаться, что это именно то, что я хочу сделать…

— Потому что это так. — Я пристально смотрю на него, вспоминая все причины, по которым я не хотела, чтобы Оук был Верховным королем, а Мадок — его регентом.

— Если Орлаг собирается охотиться на Оука, то лучше знать, когда она нанесет удар, чем ждать, пока она двинется. И лучший способ узнать это — создать возможность.

— Как насчет того, чтобы попросту ликвидировать возможность вместо ее осуществления? — спрашиваю я.

Мадок качает головой.

— Это не что иное, как желания, против которых предостерегал Миккель. Я уже написал Вивьен. Они планируют прибыть в течение недели.

— Оук не может прийти сюда, — говорю я. — Раньше было достаточно плохо, но не сейчас.

— Ты думаешь, мир смертных безопасен? — Мадок усмехается. — Ты думаешь, подводные лодки не могут добраться до него? Оук — мой сын, я Верховный генерал фейри, и я знаю свое дело. Сделай все возможное, чтобы защитить его, но остальное предоставь мне. Сейчас не время для нервного припадка.

Я скрежещу зубами.

— Нервы?

Он смотрит на меня пристально.

— Легко рисковать собственной жизнью, не так ли? Чтобы примириться с опасностью. Но стратег должен иногда рисковать другими, даже теми, кого мы любим.

Он бросает на меня многозначительный взгляд, возможно, чтобы напомнить, что я однажды отравила его.

— На благо Эльфхейма.

Но я снова прикусываю язык. Это не разговор для чужих ушей — особенно ушей Совета. Тем более, что я не уверена, что права.

Мне нужно узнать больше о планах Подводных, и сделать это быстро. Если есть альтернатива Оуку, я хочу ее найти.

Рандалин задает больше вопросов о личной гвардии Верховного короля. Мадок хочет, чтобы нижестоящие дворы прислали больше войск, чем обычно. У Нихуар и Миккеля есть возражения. Я позволила словам омыть себя, пытаясь загнать мысли в угол.

Когда собрание заканчивается, мне приходит паж с двумя сообщениями. Одно из них от Виви, доставлено во дворец, и она просит меня приехать и привезти ее с Оуком и Хизер в Эльфхейм на свадьбу Тарин через день — раньше, чем предложил Мадок. Второе — от Кардана, зовущего меня в тронный зал.

Ругаясь, я начинаю уходить, но Рандалин хватает меня за рукав.

— Джуд, — говорит он. — Позвольте мне дать вам один совет.

Интересно, меня сейчас отругают?

— Сенешаль это не просто голос короля, — говорит он. — Вы также его руки. Если вам не нравится работать с генералом Мадоком, найдите нового Верховного генерала, который ранее не совершал измены.

Я знала, что Рандалин часто конфликтовал с Мадоком на заседаниях Совета, но я понятия не имела, что он хотел его устранить. И еще, я не доверяю Рандалину больше, чем Мадоку.

— Интересная мысль, — говорю я нейтральным тоном, прежде чем ухожу.

…

Кардан развалился сбоку на троне, когда я вхожу, — одна длинная нога висит над подлокотником.

Сонные гуляки веселятся еще в Большом зале, вокруг столов все еще заваленных прелестями. В воздухе витает запах свежевырытой земли и свежевыпитого вина. Когда я добираюсь до помоста, вижу, что Тарин спит на ковре. Мальчик-пикси, которого я не знаю, спит рядом с ней, его высокие крылья стрекозы иногда дергаются, как будто во сне он думает о полете.

Локк не спит, сидит на краю помоста и орет на музыкантов.

Разочарованный, Кардан сдвигается, ноги падают на пол.

— В чем конкретно проблема?

Мальчик с нижней половиной туловища оленя делает шаг вперед. Я узнала его по Охотничьей Луне, где он играл. Его голос дрожит, когда он говорит.

— Прошу прощения, Ваше Величество. Только в том, что моя лира была украдена.

— Так что же мы обсуждаем? — Кардан говорит. — Лира либо здесь, либо ушла, не так ли? Если она пропала, пусть играет скрипач.

— Он украл ее.

Мальчик указывает на одного из музыкантов, у которого волосы как трава.

Кардан нетерпеливо хмурится и поворачивается к вору.

— Струны моей лиры были из волос прекрасных смертных, трагически погибших молодыми, — бормочет травянистый фэйри. — Мне потребовались десятилетия, чтобы собрать их, и было нелегко их поддерживать. Смертные голоса печально пели, когда я играл. Это могло заставить даже тебя плакать, умоляя о прощении.

Кардан делает нетерпеливый жест.

— Если вы закончили хвастаться, то в чем суть дела? Я спрашивал вас не о вашем инструменте, а о его.

Травянистый фейри, кажется, краснеет, его кожа становится темно-зеленой — что, я полагаю, на самом деле не цвет его плоти, а его крови.

— Он одолжил его у Евы, — говорит он, указывая на олененка. — После этого он стал одержим и не хотел успокаиваться, пока не уничтожит его. Я взял его лиру в награду, потому что, хотя она и хуже, я должен что-то сыграть.

— Вы должны наказать их обоих, — говорит Локк. — За то, что довели до сведения Верховного короля столь ничтожное дело.

— Ну? — Кардан поворачивается к мальчику, который первым заявил, что у него украли лиру. — Должен ли я вынести свое решение?

— Пока нет, умоляю вас, — говорит олененок, нервно дергая ушами. — Когда я играл на его лире, голоса тех, кто умер и чьи волосы создали струны, говорили со мной. Они были истинными владельцами лиры. И когда я уничтожил его, я спасал их. Видите ли, они оказались в ловушке.

Кардан плюхается на трон, в отчаянии запрокидывает голову и сбивает корону набок.

— Довольно, — говорит он. — Вы оба воры, и ни один из вас не особенно опытный.

— Но ты не понимаешь мучений, криков, — затем олененок прижимает руку ко рту, вспоминая себя в присутствии верховного короля.

— Ты никогда не слышал, что добродетель сама по себе награда? — Кардан говорит приятно. — Это потому, что в ней нет другой награды.

Мальчик стучит копытом по полу.

— Ты украл лиру, и твоя лира была украдена в свою очередь, — мягко продолжает Кардан. — В этом есть доля справедливости.

Он поворачивается к травянистому музыканту.

— И ты взял дело в свои руки, так что я могу только предположить, что они были организованы к вашему удовлетворению. Но вы оба меня раздражаете. Дай мне этот инструмент.

Оба выглядят недовольными, но музыкант с травянистыми волосами выходит вперед и отдает лиру охраннику.

— У каждого из вас будет шанс сыграть на ней, и кто будет играть более сладко, тот и получит ее. Ибо искусство — это больше, чем добродетель или порок.

Я осторожно поднимаюсь по ступенькам, когда олененок начинает играть. Я не ожидала, что Кардана волнует выслушать музыкантов, и я не могу решить, блестяще ли его суждение или он просто придурок. Я волнуюсь, что снова читаю то, что хочу увидеть правду в его действиях.

Музыка преследует меня, пробирается по коже и до костей.

— Ваше Величество, — говорю я. — Вы послали за мной?

— Ах, да.

Волосы воронова крыла падают на один глаз.

— Значит, мы на войне?

На мгновение мне кажется, что он говорит о нас.

— Нет, — говорю я. — По крайней мере, до следующего полнолуния.

— Ты не можешь бороться с морем, — философски говорит Локк.

Кардан немного смеется.

— Ты можешь сражаться с чем угодно. Победа, однако, это что-то еще. Правда, Джуд?

— Джуд — настоящий победитель, — говорит Локк с усмешкой. Затем он смотрит на игроков и хлопает в ладоши.

— Достаточно. Меняйтесь.

Когда Кардан не противоречит своему Мастеру Пирушек, олененок неохотно передает лиру травянистому фейри. Свежий поток музыки мчится через холм, дикая мелодия, чтобы ускорить мое сердце.

— Ты как раз собирался уходить, — говорю я Локку.

Он улыбается.

— Мне здесь очень удобно, — говорит Локк. — Конечно, ты не должна говорить королю ничего личного или очень личного.

— Жаль, что ты никогда не узнаешь. Теперь иди. — Я думаю о совете Рандалина, его напоминании, что у меня есть сила. Может быть, и так, но я все еще не могу избавиться от Мастера пирушек в течение получаса, так же как и от Верховного генерала, который также, более или менее, мой отец.

— Уходи, — говорит Кардан Локку. — Я позвал ее сюда не для твоего удовольствия.

— Вы совершенно не добродетельны. Если бы ты действительно заботился обо мне, ты бы это сделал, — говорит Локк, спрыгивая с помоста.

— Отвези Тарин домой, — кричу я ему вслед. Если бы не она, я бы ударила его прямо по лицу.

— Мне кажется, ты ему нравишься, — говорит Кардан. — Вспыхнувший и разъяренный.

— Мне все равно, что ему нравится, — выплюнула я.

— Кажется, тебя это не очень волнует.

У него сухой голос, и когда я смотрю на него, я не могу прочитать его лицо.

— Почему я здесь? — спрашиваю я.

Он сбрасывает ноги с трона и встает.

— Ты, — указывает он на олененка. — Сегодня тебе повезло. Возьми лиру. Проследи, чтобы никто из вас больше не привлекал моего внимания.

Когда олененок кланяется, а лохматый фейри начинает дуться, Кардан поворачивается ко мне.

— Пойдем.

Не обращая внимания на его высокомерие, я с трудом следую за ним за трон и с помоста, где небольшая дверь, наполовину скрытая плющом, упирается в каменную стену. Я никогда не была здесь раньше.

Кардан сметает плющ, и мы заходим внутрь.

Это небольшая комната, явно предназначенная для интимных встреч и свиданий. Ее стены покрыты мхом, по ним карабкаются маленькие светящиеся грибы, бросая на нас бледно-белый свет. Там есть низкий диван, на котором люди могут сидеть или лежать, как того требует ситуация.

Мы молчим в течение длительного времени, и когда он делает шаг ко мне, мое сердце замирает.

Брови Кардана поднимаются.

— Мой брат прислал мне сообщение.

Он достает его из кармана:

— Если хочешь спасти свою шею, навести меня. И посади Сенешаля на поводок.

— Итак, — говорит он, протягивая его мне. — Что ты знаешь об этом?

Я вздохнула с облегчением. Леди Аше не потребовалось много времени, чтобы передать информацию, которую я дала Балекину через нее, и Балекину не потребовалось много времени, чтобы действовать. Одно очко в мою пользу.

— Я не дала тебе получить несколько сообщений, — признаюсь я.

— И ты решила не упоминать о них.

Кардан смотрит на меня без особой злобы, но не очень-то доволен.

— Так же, как ты отказалась рассказать мне о встречах Балекина с Орлаг или о планах Никасии для меня.

— Слушай, конечно, Балекин хочет тебя видеть, — говорю я, пытаясь перенаправить разговор от его печально неполного списка вещей, которые я ему не сказала. — Ты его брат, которого он держал в собственном доме. Ты единственный человек, способный освободить его, единственный, кто может это сделать. Я подумала, что если ты в настроении прощать, ты можешь поговорить с ним, когда захочешь. Тебе не нужны были его увещевания.

— Так что же изменилось? — спрашивает он, размахивая бумажкой. Теперь он злится. — Почему мне было позволено получить это?

— Я дала ему источник информации, — говорю я. — С одной стороны, я могу пойти на компромисс.

— И я должен отвечать на эту маленькую записку? — спрашивает он.

— Пусть его приведут к тебе в цепях.

Я беру у него бумагу и засовываю в карман.

— Мне было бы интересно узнать, что, по его мнению, он может получить от тебя после небольшого разговора, тем более что он не знает, что ты знаешь о его связях с Подводным миром.

Глаза Кардана сужаются. Хуже всего то, что я обманываю его снова прямо сейчас, обманываю упущением. Скрывая, что мой источник информации, который я могу скомпрометировать, — его собственная мать.

«Я думала, ты хочешь, чтобы я сделала это сама», я хочу сказать. «Я думала, что должна править, а ты должен быть веселым, и на этом все».

— Я подозреваю, что он попытается кричать на меня, пока я не дам ему то, что он хочет, — говорит Кардан. — Возможно, удастся заставить его проговориться. Возможно, но маловероятно.

Я киваю, и часть моего мозга, отточенная на стратегических играх и интригах, дает мне ход.

— Никасия знает больше, чем говорит. Заставь ее сказать остальное, а потом используем это против Балекина.

— Да, ну, я не думаю, что политически целесообразно пытать принцессу моря.

Я снова смотрю на него, на его мягкий рот и высокие скулы, на жестокую красоту его лица.

— Только если не закрывать ее в тиски. Ты. Ты идешь к Никасии и очаровываешь ее.

Его брови поднимаются вверх.

— О, да ладно, — говорю я. План, который приходит мне в голову, когда я говорю, план, который я ненавижу так же, как знаю, что он будет эффективным. — Каждый раз, когда я вижу тебя, ты буквально очаровываешь придворных.

— Я — король, — говорит он.

— Они очарованы тобой дольше. — Я расстроена, что мне приходится объяснять это. Конечно, он знает о реакции народа на него.

Он нетерпеливо жестикулирует.

— Ты имеешь в виду то время, когда я был всего лишь принцем?

— Используй свои хитрости, — говорю я, раздраженная и слишком смущенная, — я уверена, это окажется просто для тебя. Она хочет тебя. Это не должно быть трудно.

Его брови взлетают от удивления.

— Ты действительно предлагаешь мне сделать это…

Я делаю глубокий вдох понимания, что мне придется убедить его, чтобы план сработал. И я знаю кое-что, что помогло бы облегчить мне задачу.

— Никасия — та, кто прошел через тайный проход и выстрелил в ту фэйри, которую ты целовал.

— Ты имеешь в виду, что она пыталась убить меня? — спрашивает он. — Серьезно, Джуд, сколько секретов ты хранишь?

Я вновь думаю о его матери и прикусываю язык в молчании. Очень много.

— Она стреляла в девушку, не в тебя. Она нашла тебя в постели с ней, приревновала и выстрелила дважды. К счастью для тебя, но к сожалению для других, она ужасный стрелок. Теперь ты веришь, что она хочет тебя?

— Я не знаю, во что верить, — говорит он, явно злой. Возможно, на нее, возможно, на нас обеих.

— Она думала удивить тебя в постели. Дай ей то, что она хочет, и получи информацию, которая нам нужна, чтобы избежать войны.

Он подходит ко мне достаточно близко, чтобы я чувствовала, как его дыхание теряется в моих волосах.

— Ты командуешь мной?

— Нет, — говорю я, пораженная и не в силах встреться с ним взглядом. — Конечно, нет.

Его длинные пальцы обхватывают мой подбородок, наклоняя голову, и я смотрю в его черные глаза. Ярость в них такая же пылкая, как угли.

— Ты думаешь, я должен. Что я могу. Что я хорош в этом. Отлично, Джуд. Скажи мне, как это сделать. Как ты думаешь, ей бы понравилось, если бы я пришел к ней, если бы я заглянул так глубоко в ее глаза?

Все мое тело в напряжении, преисполненное болезненным желанием, пристыженное его энергичностью.

Он знает. Я знаю, что он знает.

— Наверное, — говорю я и понимаю, что голос дрожит, — это должно быть то, что ты обычно делаешь, когда хочешь кого-то соблазнить.

— Ох, брось, — Кардан полон едва контролируемой ярости. — Если хочешь, чтобы я играл грязно, то дай мне ощутимую пользу от твоего совета.

Его пальцы ласкают мою щеку, обводят линию губ и спускаются к шее. Я ощущаю головокружение и поражение.

— Должен ли я прикасаться к ней так? — шепчет он, опуская ресницы. Тени мерцают на его лице, очерчивая скулы четким рельефом.

— Не знаю, — отвечаю я, но голос выдает мое волнение. Все это чересчур неправильно. Настолько неправильно, что перехватывает дыхание.

Кардан наклоняется к моему уху в ласковом поцелуе. Его руки скользят по моим плечам, заставляя дрожать.

— А потом так, — его шепот ласкает кожу, — так я должен соблазнить ее?

Я чувствую, как слова обжигают мою кожу.

— Как ты думаешь, это сработает?

Я до боли впиваюсь ногтями в свои же ладони, чтобы не выдать возбуждение, чтобы не шелохнуться под его ласками. Все тело дрожит от напряжения.

— Да.

И тогда его рот впивается в мой, и я раскрываюсь навстречу его требовательному поцелую, непослушные пальцы путаются в его черных волосах.

В его поцелуе не ощущается злости, напротив, лишь мягкость и тоска.

Все вокруг замедляется, становится жидким и пылающим. Я едва могу думать.

Мы спотыкаемся о низкий диван, и Кардан опускает меня на подушки, удобно устраиваясь сверху. Я не возражаю. Его лицо — отражение моего собственного. Удивление со смесью ужаса.

— Скажи мне то, что сказала однажды на пиру, — говорит он, нависая надо мной. Его тело полностью прижато к моему.

— Что?

Я едва могу думать.

— Что ты меня ненавидишь, — говорит он хриплым голосом. — Скажи, что ты ненавидишь меня.

— Я ненавижу тебя, — говорю я, но в словах звучит ласка. Я говорю это снова, вновь и вновь. Уныло и очаровательно. Это плата и я понимаю это.

— Я тебя ненавижу. Я тебя ненавижу. Я тебя ненавижу.

Он углубляет поцелуй.

— Я ненавижу тебя, — шепчу ему в губы, когда он на мгновение отстраняется, чтобы отдышаться. — Я ненавижу тебя так сильно, что иногда не могу больше думать ни о чем другом.

Слыша это, Кардан издает низкий, резкий звук. Его теплая ладонь скользит по моему животу, повторяя форму кожи. Он снова и снова сладко целует меня и это похоже на падение с высокого обрыва. Его поцелуй словно ледяная горка, создающая яркий импульс каждым прикосновением к ней, пока спустя некоторое время не раздастся грохот разрушения.

Он начинает расстегивать мой дублет и я стараюсь не замерзнуть. Стараюсь дрожью не выдать мою неопытность, потому что не хочу, чтобы он останавливался.

Это похоже на долгожданное нарушение табу. Это похоже на возбуждение, которое получают, когда прокрадываются в дом и получают удовлетворение от кражи. Это напоминает мне о моменте, за мгновение до которого я вонзила лезвие ножа в собственную ладонь, пораженная способностью предать саму себя.

Он наклоняется, чтобы снять свою куртку и я выскальзываю из своей. Кардан смотрит на меня и моргает, как сквозь туман.

— Это просто ужасная идея, — говорит он с изумлением в голосе.

Я соглашаюсь, снимая обувь.

Я отдаю предпочтение чулкам, и не думаю, что есть какой-либо элегантный способ снять их. Разумеется, я и не нахожу его. Запутавшись в ткани и чувствуя себя очень глупо, я осознаю, что могу остановить это прямо сейчас. Я могла бы забрать свои вещи и уйти. Но не делаю этого.

Он снимает белую рубашку с манжетами через голову одним изящным движением, обнажая кожу и шрамы. Мои руки начинают дрожать. Он берёт их в свои и целует мои пальцы с неким почтением.

— Я бы хотел солгать тебе о многом, — говорит он.

Я вздрагиваю, и моё сердце начинает биться в разы быстрее, когда его руки скользят вниз по моей коже, а одна прямо между моих бёдер. Я стараюсь подражать его движениям и начинаю возиться с пуговицами на его брюках. Он помогает мне снять их, а его хвост появляется из-за его ноги и затем обвивает мое бедро, мягко, словно шёпот дыхания. Я провожу рукой по его плоскому животу. Не позволяю себе сомневаться, хотя моя неопытность и очевидна. Его кожа такая горячая под моей ладонью, нежная в сравнении с моими мозолями. Я ожидала большего от его пальцев, которые неуверенно скользили по моей чувствительной коже.

Я чувствую, что тону в ощущениях.

Его глаза открыты, смотрят на мои покрасневшие щёки, отмечают моё неровное дыхание. Я пытаюсь удержать себя от звуков, которые смутят меня позже. Это еще более сокровенно, чем то, как он касается меня.

Ненавижу то, что он знает, что делать, а я — нет. Я ненавижу быть уязвимой. Ненавижу то, как я хватаюсь за него, — ногти моей руки вонзаются в его спину, а мысли разбиваются на маленькие кусочки. Последняя мысль, которая остаётся в моей голове: он нравится мне больше всех, кого я только знаю. И эта вещь, которую он сотворил со мной, — заставил меня думать о нём подобным образом, — самое худшее из всего.