La Vie Ephemere

Лу

Вдоль улицы возле театра Солей-и-Лун выстроилась очередь. Аристократы беседовали у кассы, а их жены с масляными улыбочками приветствовали друг друга. Щегольские кареты подъезжали и отъезжали. Швейцары пытались разогнать гостей по местам, но на самом деле именно это, а вовсе не спектакль, было для главным развлечением вечера. Вот зачем богатые и власть имущие приходили в театр – покрасоваться и побеседовать о политике, кружась в своем сложном светском танце.

Я всегда видела в этом нечто похожее на брачные пляски павлинов.

Мы с мужем определенно смотрелись здесь к месту. Долой окровавленное платье и штаны – когда мой супруг незадолго до того вернулся к нам в комнату с новым вечерним платьем, раздуваясь от гордости и предвкушения, я просто не смогла ему отказать. Платье было гладко-золотое, с облегающим лифом и зауженными рукавами, вышитыми крошечными металлическими цветами. Они блестели в свете заходящего солнца, плавно переходя в шлейф из кремового шелка. Я даже колдовством свела парочку синяков в лазарете. А оставшиеся покрыла пудрой.

Мой муж нарядился в свой лучший мундир. Он тоже был шассерского синего цвета, но на воротнике и манжетах украшен золотой вышивкой. Я сдержала улыбку, представив, как мы выглядели, шествуя вниз по театральной лестнице. Муж подобрал нам сочетающиеся наряды. В иное время я бы возмутилась, но сейчас, идя под руку с ним, ощущать могла только радостное волнение.

Однако на том, чтобы надеть капюшон, я настояла. И еще нацепила красивую кружевную ленту, чтобы скрыть шрам. Если муж это и заметил, то комментировать благоразумно не стал.

Может, не так уж он и плох.

Когда мы вошли в фойе, толпа расступилась. Я сомневалась, что нас кто-нибудь вспомнит, но людям частенько бывало неуютно – хотя кто-то назвал бы это «благоговейным трепетом» – при шассерах. Веселую пирушку никто лучше шассера не испортит. Особенно такого занудного, как мой муж.

Он подвел меня к нашим местам. В кои-то веки его прикосновение не вызвало у меня отвращения. Было даже… приятно. Его рука оказалась теплой. Сильной. Все было хорошо, пока он не попытался снять с меня плащ. Я выдернула плащ обратно, не желая с ним расставаться, Муж нахмурился, кашлянул после короткого неловкого молчания и наконец проговорил:

– Я так и не спросил… тебе понравилась книга?

Ответить я не успела – господин, что сидел рядом, поймал меня за руку.

– Enchanté, mademoiselle[17], – мурлыкнул он, целуя мои пальцы.

Я не удержалась и хихикнула. Он был по-своему красив – или вернее смазлив, с темными гладкими волосами и тонкими усиками.

Мой муж побагровел.

– Будьте добры не трогать мою жену, мсье.

Мужчина вытаращил глаза и посмотрел на мой безымянный палец без кольца. Я хохотнула еще громче – перстень Анжелики я предпочла носить на правой руке, просто чтобы побесить мужа.

– Вашу жену? – Он бросил мою руку так поспешно и испуганно, будто это был ядовитый паук. – Я не знал, что шассеры… вступают в брак.

– Я – вступил. – Муж встал и кивнул мне. – Поменяйся со мной местами.

– Я, конечно же, не хотел вас обидеть, мсье. – Смазливый господин с сожалением посмотрел на меня, когда я от него отодвинулась. – Однако должен сказать, что вы, безусловно, счастливчик.

Мой супруг смерил мужчину свирепым взглядом и тем самым заткнул ему рот до конца вечера.

Свет померк, и я наконец сняла капюшон.

– Да ты у нас собственник, оказывается? – шепнула я, снова улыбаясь. Какой же он все-таки дурачок. Умильный, надменно-ослиный дурачок.

Он не стал на меня смотреть.

– Представление начинается.

Заиграла симфония, и на сцену вышли актеры и актрисы. Я тут же узнала крючконосую девушку и хихикнула, вспомнив, как она унизила Архиепископа на глазах его обожателей. Гениально. И потом, провернуть такие чары прямо под носом моего мужа и Архиепископа…

Крючконосая была Белой дамой, и притом совершенно бесстрашной.

И хотя она играла лишь второстепенную роль в хоре, я внимательно смотрела, как она танцует вместе с актерами, которые играли Эмилию и Александра.

Однако мое веселье быстро поугасло. Что-то смутно знакомое было в манерах этой девушки – когда мы только встретились, я этого не заметила. Я смотрела, как она кружится, танцует, затем исчезает за занавесом, и чувствовала, как внутри у меня нарастает тревога.

Когда началась вторая песня, мой муж наклонился ближе. Его дыхание щекотало мне шею.

– Жан-Люк сказал, сегодня утром ты меня искала.

– Во время спектакля разговаривать некрасиво.

Он сощурился, ничуть не смутившись.

– Чего ты хотела?

Я снова обратила внимание на сцену. Крючконосая вышла на подмостки, разметав по плечам кукурузные волосы. Я как будто что-то вспомнила при виде этого, но полностью уловить воспоминание не смогла – оно ускользнуло, как вода меж пальцев.

– Лу? – Муж осторожно коснулся моей руки. Его ладонь была теплой, большой и мозолистой, и отстраниться я не смогла.

– Нож, – призналась я, не сводя взгляда со сцены.

Он резко втянул воздух.

– Что?

– Мне нужен был нож.

– Ты ведь это не всерьез.

Я посмотрела на него.

– Как никогда всерьез. Ты же видел вчера мадам Лабелль. Мне нужна защита.

Он крепче сжал мою руку.

– Она тебя не тронет. – Смазливый мсье рядом с нами многозначительно кашлянул, но нам не было до него дела. – В Башню ее больше не пустят. Архиепископ дал слово.

Я нахмурилась.

– И мне что, должно стать легче от этого?

Он посуровел и стиснул зубы.

– Да. Архиепископ – могущественный человек, и он поклялся защитить тебя.

– Его слово для меня не значит ровным счетом ничего.

– А мое? Я ведь тоже дал клятву тебя оберегать.

Было даже смешно, как он рвется защищать ведьму. То-то он бы посмеялся, если б узнал правду.

Я лукаво вскинула бровь.

– Так же, как я обещала тебе повиноваться?

Он смерил меня хмурым взглядом, но теперь уже не только мсье сердито смотрел на нас. Устроившись поудобнее на своем месте, я самодовольно тряхнула волосами. Мой муженек был слишком чопорным занудой, чтобы ругаться при посторонних.

– Разговор не окончен, – проворчал он, но тоже откинулся на спинку кресла, угрюмо глядя на актеров.

К моему удивлению – и невольному удовольствию, – его рука так и осталась лежать поверх моей. Спустя несколько долгих мгновений он как будто бы мимоходом погладил своим пальцем мои. Я поерзала на месте. Он не смотрел на меня, а в упор глядел на сцену, но его палец продолжал выписывать узоры на моей кисти – от костяшек и до самых кончиков ногтей.

Я изо всех сил пыталась сосредоточиться на спектакле. Восхитительные мурашки бежали по моей коже от каждого прикосновения руки моего мужа… А затем он медленно поднялся выше, касаясь моего запястья и внутренней стороны локтя. Он погладил шрам, скрывающийся там, и я, вздрогнув, откинулась на кресло и снова попыталась обратить все внимание на сцену. Плащ соскользнул с моих плеч.

Первый акт закончился слишком быстро, и начался антракт. Мы оба остались на местах, безмолвно соприкасаясь – и тяжело дыша, – пока вокруг толпились люди. Когда свечи снова погасли, я обернулась к нему, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

– Рид, – выдохнула я.

Он посмотрел на меня, щеки его порозовели. Казалось, он испуган так же, как я. Наклоняясь ближе, я опустила взгляд на его приоткрытые губы. Он провел по ним языком, и мое сердце пропустило удар.

– Да?

– Я…

Краем глаза я увидела, как Крючконосая делает пируэт, и волосы ее развеваются на лету. И снова в моей памяти что-то при виде этого отозвалось.

Празднование солнцестояния. Волосы, похожие на кукурузный шелк, заплетенные цветами. Майское дерево.

Твою мать.

Эстель. Эту девушку звали Эстель, и когда-то я ее знала – в детстве, проведенном в Шато ле Блан. В прошлый раз она меня явно не узнала, ведь мое лицо было разбито, но если она увидит меня снова, если она вдруг меня вспомнит…

Жар внутри меня обратился в лед.

Нужно бежать отсюда прочь.

– Лу? – донесся до меня голос Рида эхом, будто издалека, с другого конца длинного туннеля, а не с соседнего кресла. – Все хорошо?

Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоить сердце. Наверняка Рид слышал, как оно колотится. Нет, грохочет, грозя меня выдать каждым ударом. Ладонь Рида застыла на моем запястье. Черт. Я вырвала руку и вцепилась себе в колени.

– Все в порядке.

Рид откинулся на спинку кресла, и на лице его вспыхнула растерянность и обида. Я снова чертыхнулась про себя.

Когда завершилась последняя песня, я вскочила и, желая прикрыть лицо и волосы, накинула плащ и капюшон.

– Идем?

Рид в недоумении огляделся. Занавес опустился, но остальные зрители еще сидели на местах – кто-то затаил дыхание, кто-то рыдал, оплакивая трагическую смерть Эмилии и Александра. Еще даже не начались аплодисменты.

– Что-то не так?

– Нет! – выпалила я – слишком быстро, чтобы получилось убедительно. Я кашлянула, выдавила улыбку и попыталась снова: – Я просто устала.

Дожидаться ответа Рида я не стала, а вместо этого потащила его за рукав мимо проходов, мимо посетителей, которые соизволили наконец встать и захлопать в ладоши, и в фойе. Там я и застыла как вкопанная. Актеры и актрисы уже выстроились в ряд у дверей. Я не успела повернуть в сторону – Эстель увидела Рида. Она нахмурилась, а потом заметила и меня рядом с ним, заглянула под капюшон и сощурилась. В глазах ее мелькнуло узнавание. Я поволокла Рида прочь, надеясь поскорее убежать, но он не двигался с места – Эстель направилась к нам.

– Как ты? – В глазах ее была искренняя доброта, когда она сняла мой капюшон и стала оглядывать мои увечья. Я стояла, прикованная к месту, и просто не могла ее остановить. Эстель улыбнулась. – Похоже, все хорошо заживает.

Я сглотнула ком в горле.

– Все хорошо, спасибо. Просто замечательно.

– Неужели? – Она с сомнением вскинула бровь и смерила суровым взглядом Рида. Он, похоже, был рад видеть ее еще меньше, чем она его. Эстель скривила губы. – А вы как поживаете? Всё под синим мундиром прячетесь?

Отважно было с ее стороны прилюдно высмеивать шассера. Посетители окружили нас, глядя с неодобрением. Рид нахмурился и крепче вцепился в мои дрожащие пальцы.

– Пойдем, Лу.

Я вздрогнула, услышав свое имя. Сердце у меня екнуло, но было поздно.

– Лу? – Эстель напряглась всем телом и медленно округлила глаза, новым взглядом осмотрев меня. – То есть… Луиза?

– Приятно было снова тебя видеть! – Прежде чем она успела ответить, я потащила Рида к выходу. Он не сопротивлялся, хотя я буквально чувствовала спиной все его невысказанные вопросы.

Мы стали пробиваться через толпу возле театра. Когда мне не удавалось пройти, вперед выходил Рид. То ли дело было в его высоком росте, то ли в синем мундире, но отчего-то люди расступались и поднимали шляпы. Карета ждала нас в паре домов от театра, но дорогу преграждала очередь, и я повела Рида в обратную сторону, подальше от театра и так быстро, как только могла в своем платье.

Когда мы наконец вышли из толпы, Рид повел меня по безлюдному переулку.

– Что это было?

Я нервно засмеялась, подпрыгивая на носках. Нужно было идти дальше.

– Да ничего, я просто… – Что-то мелькнуло у него за спиной, и у меня внутри все сжалось – из тени вышла Эстель.

– Поверить не могу, что это ты, – выдохнула она шепотом и с благоговением на меня посмотрела. – В прошлый раз я не узнала тебя. Ты так… изменилась.

Это верно. Помимо увечий, мои волосы стали длиннее и светлее, чем были, когда она знала меня, а кожа потемнела и покрылась веснушками – слишком много дней я провела на солнце.

– Вы знакомы? – спросил Рид, хмурясь.

– Разумеется, нет, – быстро сказала я. – Просто… просто виделись в театре. Пойдем, Рид. – Я повернулась к нему, и он успокаивающе приобнял меня за талию и едва заметно заслонил меня собой.

Эстель широко распахнула глаза.

– Ты не можешь уйти! Только не сейчас, ведь…

– Может, – твердо сказал Рид. Он явно не понимал, что происходит, но желание защитить меня, видимо, довлело над растерянностью. Равно как и неприязнь к Эстель. Он ласково касался рукой моей поясницы, уводя меня прочь. – Доброго вам вечера, мадемуазель.

Эстель даже глазом не моргнула. Лишь слегка щелкнула себя по запястью, будто шлепнув назойливую муху, и магазинная вывеска у нас над головами сорвалась с петель и ударила Рида в затылок. Резкий запах колдовства разлился по аллее, а Рид упал на колени и ослабевшей рукой потянулся за балисардой.

– Нет! – Я схватила Рида за мундир, пытаясь поднять его на ноги, хоть как-то прикрыть его своим телом – но Эстель изогнула пальцы прежде, чем мы успели дать отпор.

Вывеска ударила Рида снова, и он рухнул вперед. Ударившись о стену с тошнотворным хрустом, он упал наземь и застыл неподвижно.

Из моего горла вырвался рык, и я встала между ним и Эстель, вскинув руки.

– Не стоит все усложнять, Луиза. – Эстель шагнула ближе. В глазах ее сверкал фанатичный блеск, а мои мысли захлестнула паника. Где-то на краю моего зрения плясало золото, но я не могла сосредоточиться на узоре – да и вообще ни на чем. Весь мир будто затих в ожидании.

Кроме…

Рид пошевелился у меня за спиной.

– Я с тобой не пойду. – Я попятилась, поднимая руки перед собой, чтобы привлечь ее взгляд. – Пожалуйста, прекрати.

– Разве ты не понимаешь? Это подлинная честь…

Рядом мелькнула синева.

Эстель не успела вовремя среагировать – Рид врезался в нее, раскинув руки. В некий короткий миг это даже походило на странные объятия. Затем Рид развернул ее так, что спиной Эстель уперлась ему в грудь, заломил ей руки и сдавил горло локтем. Я в ужасе смотрела, как Эстель пытается бороться. Ее лицо медленно багровело.

– Помоги… мне… – Она в ужасе билась в руках Рида, ища взглядом мои глаза. – Прошу…

Я не двинулась с места.

Все было кончено меньше чем минуту спустя. В последний раз дернувшись, Эстель обмякла в руках Рида, и его хватка ослабла.

– Она… мертва? – спросила я.

– Нет. – Лицо Рида было бледно, а руки дрожали. Он бросил Эстель на землю. А когда наконец посмотрел на меня, я испугалась свирепости в его взгляде. – Чего эта тварь от тебя хотела?

Не в силах выдержать этот взгляд, я отвела глаза – от него, от Эстель, от всей этой кошмарной сцены – и посмотрела на звезды. Сегодня они были тусклыми. Не желали для меня светить. Осуждали меня.

После долгого мгновения я заставила себя ответить ему. Слезы обожгли мои щеки.

– Моей смерти.

Еще одно долгое мгновение Рид смотрел на меня, а потом взвалил безвольное тело Эстель себе на плечи.

– Что ты с ней сделаешь? – спросила я испуганно.

– Это ведьминское отродье. – Он пошел вперед по улице, не оглядываясь и не обращая внимания на встревоженные взгляды прохожих. – Оно будет гореть на костре, а после – в аду.