1

Лисица была хитра. Чтобы достать до окна, она нарыла под домом гору земли, яростно работая лапами и время от времени с омерзением отряхиваясь. Земля была влажная, кишела червями, раскисшая грязь забиралась под когти между нежными подушечками пальцев, пачкала шерсть, которая потом обвисала серой паклей. Наконец, земляной холм вырос достаточно, чтобы лиса смогла, встав на него, дотянуться передними лапами до подоконника. Из распахнутой форточки пахло волшебной человеческой жизнью: духами, теплом камина, вином и горячей едой.

Черный нос жадно прижался к мокрому стеклу. В комнате горели свечи, их живой огонь ярко высвечивал стол, полный вкусной человеческой еды. Лиса взволнованно принюхалась. Там был торт! Маленький торт, соблазнительно утыканный красными ягодами и кленовым листом из сьедобного золота.

Нож вонзился в нежную кремовую плоть. Из форточки запахло невыносимой сладостью. Лиса затарабанила по подоконнику лапами, возмущенно повизгивая. Чернокудрая стерва, которой предназначался этот огромный кусок, неторопливо подковырнула серебрянной ложечкой испачканную в креме ягодку.

— Мербир, за что вас так не любят ваши сородичи? — проворковала она.

Ее беловолосый собеседник усмехнулся.

— А вы никогда не замечали, что самыми привлекательными считаются люди с некоей… хм, склонностью к саморазрушению, или умеющие ловко ее изображать. Да возьмите хотя бы любого популярного героя романа. Без этой черты любимца публики вы не найдете. Должно быть, это что-то глубоко подсознательное, люди с саморазрушительностью полезны обществу, ибо при случае их можно заставить возлечь на алтарь общественного, или, что чаще, чьего-то личного блага…

Во мне же саморазрушительности нет ни капли, и это многих огорчает.

— Иными словами, Мербир, когда-то вы отказались жертвовать собой. Струсили в бою? — брюнетка облизнулась от этого вопроса гораздо с большим аппетитом, чем от торта.

— Надеетесь меня уязвить? — беловолосый все так же безмятежно улыбался. — Да, я отказался подставлять свое брюхо под серебряные пули. Все думали, что я после этого подожму хвост и соглашусь на место ниже всех в стае. Но, как я говорил, нет во мне склонности к саморазрушению и свою стаю я огорчал еще много раз… Например, ушел из Найкарской Ведической Академии за год до окончания, дабы не отбывать десятилетнюю государственную службу, как все маги, и занялся торговой деятельностью… Мой светлый образ померк в ваших глазах?

Видимо, лиса скрипела слишком громко, а может, хозяин дома заметил краем глаза рыжую морду в окне, но он подошел и захлопнул форточку. Опущенные шторы скрыли от лисьих глаз вожделенный торт. Она еще немного покричала под окном, высказывая все, что думает о наглой гостье. Когда лиса была зла, ее голос напоминал душераздирающий скрип ржавых дверных петель.

Капли дождя падали с крыши на длинный рыжий нос. Алессия слизывала их, как воду. Она так и не смогла научиться пить из каламутного, заросшего водорослями пруда в саду, и уж тем более из луж. После дождя некоторые листья держали на себе целые глотки воды, а если как следует поваляться в мокрой траве, можно хоть частично смыть с шерсти грязь.

Искупавшись, Алессия заняла наблюдательный пост у ворот. Каждый раз, когда приезжали гости, она ждала их отьезда, надеясь в суматохе проскользнуть в открытую калитку.

Черноволосая не задержалась долго в доме, но планам лисы, как обычно, помешал противный леший-садовник. Когда Алессии оставался всего один прыжок до свободы, ее ухватили за ошейник, и в таком унизительном положении, за шкирку, с беспомощно болтающимися в воздухе лапами понесли пред синие очи хозяина.

— Снова пыталась сбежать, — доложил садовник. — Ночью рыла подкоп под забор в северной части сада. Я все закопал обратно.

Алессия, вереща, попыталась цапнуть садовника за ладонь. Руки у лешего, хоть и похожи на человеческие, а на самом деле деревянные. Кусать — только зубы ломать.

— Неси ведро, — велел Мербир служанке. — Красавица наша снова грязна.

Алессия, хоть и мечтала искупаться, ненавидела момент, когда на нее бесцеремонно опрокидывали ведро ледяной до скрежета в зубах колодезной воды. Она визжала и вырывалась. Но ее никогда не пускали в дом без этой унизительной процедуры.

Мербир за шкирку перенес мокрую лису через порог и плюхнул на пол. Приближался момент, которого Алессия всегда с волнением ждала. Она уселась перед беловолосым и подставила шею. Мербир лениво почесал белый воротник.

— А, да ты и так хороша! Может не будем снимать ошейник?

Лиса обижено скрипнула и повернулась к хозяину дома хвостом, но не спешила уходить. Он засмеялся:

— Ладно, ладно!

Щелчок застежки. Ослепительная судорога боли. Натекшая с шерсти лужа воды под голым телом. Алессия застучала зубами от холода, попыталась сесть. Тело не слушалось. Девушка пошевелила пальцами. Пятипалая белая рука казалась странной и чужой. Встать на ноги получилось с пятой попытки. Она отвыкла ходить на двух конечностях.

— Здравствуй. — вместе с невнятными человеческими словами из горла рвалось поскуливание, но Алессия спешила выговорится, пока не отняли такую возможность. А то он снова уедет на долгие недели, заперев пленницу в зверинном теле, и кричи, сколько хочешь, жалуйся на жизнь коту и ночным звездам. — Зачем ты превратил меня в лису? Что я тебе плохого сделала?

— Не в моих силах обратить человека в зверя. Это твоя собственная подлая суть проявилась, — Мербир уселся в кресло, зевнул, блеснув молочной белизной клыков. Шелковый голубой халат с золотыми кистями стекал по широким плечам царственно-небрежными складками, почти как накидка правителя, на правой руке блестел сапфир в магическом кольце. Алессия подумала, что ж она за неудачница такая: жить в доме одного из самых богатых нелюдей Таллиаты, сыграть роль его жены на паре светских раутов, и ничего с того не поиметь, ни единого сапфира или искрящегося брильянта, ничего, кроме сырого невкусного мяса, и какая-то черноволосая стерва вот-вот уведет его из-под носа, а лису, того гляди, отравит.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Твои предки моему народу здорово наподлючили, — признал хозяин дома.

— Я ничего об этом не знаю. Моя мама была не лиса, а простая бедная женщина, и ни в кого не превращалась. Я ничего плохого тебе не сделала.

— А я тебе что? В клетку не запер, по саду вольно бегаешь, кормлю…

— Я не ем сырое мясо!

— За погрызенного садовника не бью… Твою расу давно истребили, маги тебя поймают — запрут в лабораториях, исследовать будут. Живи у меня — я препарированием лис никогда не увлекался.

— Отпусти! Не то горло перегрызу! — оскалилась Алессия.

— Добры вы, барышня, аж до мурашек по коже…

— Зачем я тебе?

— Питомец ты уж больно экзотический, а я все необычное, видишь ли, люблю.

Когда у Алессии не хватало слов, она и в человеческом обличьи начинала пронзительно скрипеть.

Зеркала отражали ослепительно-рыжий. Таких волос у нее в прошлой жизни никогда не было. Карие глаза наполнились особенной, дикой, хищной желтизной, тонкая до прозрачности розовая кожа обсыпалась, как блестками, золотыми веснушками. Алессия выгнулась, потянулась всем затекшим, одеревенелым от холода телом, краем глаза наблюдая за Мербиром. Маг не сводил с нее взгляда и заметно напрягся, посерьезнел лицом.

Давно пора стать проще и беспринципней в поступках, подумала Алессия, давно пора взять то, что может получить любовница этого мужчины.