ГЛАВА 1. НАЗНАЧЕНИЕ МЕЧТЫ

Если бы кто-нибудь сказал мне полгода назад, что я, Аметист Ветрова, двадцатипятилетняя выпускница кафедры планетарной биосигнатуры и сравнительной геологии, буду стоять посреди гигантского распределительного зала Академии Содружества с дрожащими коленями, дипломом с отличием в руках и лицом человека, которого либо сейчас отправят покорять неизведанные звезды, либо прямо здесь добьют монументальной бюрократией, я бы вежливо ответила, что это и так мой базовый жизненный сценарий.

Я вообще не из тех людей, которым судьба ласково говорит: «Вот твоя мечта, держи, пожалуйста, бережно, не торопясь, в красивой и спокойной упаковке». Мне обычно всё выдают через внутренний стресс, мучительное ожидание и легкое административное унижение. Даже мое поступление в Академию началось с того, что я опоздала на первый этап регистрации, потому что зачиталась отчетом о сезонной миграции кремниевых форм жизни на Ундаре-3 и банально перепутала время. Мама тогда, помнится, вздохнула и сказала, что я или стану великим ученым, или однажды забуду про собственную свадьбу, если в этот день кто-нибудь покажет мне особенно красивый, переливающийся минерал.

В зале пахло металлом, фильтрованным озоном и торжественностью. Последнее, как по мне, было самым удушающим фактором. Металл хотя бы честно заявлял о своей холодной природе. Торжественность же всегда являлась туда, где кто-то собирался с помпой сломать тебе жизнь, широко улыбаясь и произнося с трибуны слова вроде «честь», «долг» и «уникальная возможность для вашего поколения».

Я стояла в третьем ряду, нервно накручивая на палец прядь волос шоколадного оттенка, который сегодня, кажется, от стресса стал еще на пару тонов светлее (лишь бы не поседела), — и сжимая прозрачный инфо-планшет так, будто он мог в случае чего превратиться в персональную аварийную капсулу.

По бокам от меня сияли чужие амбиции. Справа нервно облизывал губы Тэрон Ивс, мечтавший попасть на стационарную орбитальную станцию при Научном совете (где тепло, кормят по расписанию и никаких тебе хищных лиан). Слева дышала мне в плечо Ванесса Крид, абсолютно уверенная, что ее обязательно возьмут в престижную дипломатическую экспедицию, потому что у нее была та железобетонная самоуверенность женщины, которая с детства знает: мир должен быть к ней благосклонен.

У меня же, к сожалению, было лицо человека, который всю ночь не спал, пытаясь осознать микрофлору кремниевых болот, а потом на рассвете понял, что распределение начнется через три часа, а парадная форма еще даже не выглажена.

— Ветрова, ты белее моей выпускной мантии, — прошептал Тэрон, покосившись на меня.

— Это не страх, — шепнула я в ответ, не разжимая губ. — Это естественный цвет организма, внезапно осознавшего, что право на ошибку кончилось вместе со студенческой скидкой в столовой.

Тэрон сдавленно фыркнул. Ванесса закатила глаза так демонстративно, будто репетировала этот жест перед зеркалом последние лет пять.

На сцену медленно поднялся куратор факультета, профессор Мелейн, и огромный зал послушно затих. У профессора было уставшее лицо человека, который видел слишком много амбициозных юных идиотов, чтобы воспринимать нас всерьез, но все еще по какой-то загадочной причине за нас переживал. Или у него просто начиналась мигрень. Ученые — существа не всегда различимые в эмоциональном плане.

— Выпускники аналитического корпуса, — начал он, и его голос, усиленный акустикой зала, мягко разошелся по рядам. — Сегодня вы получите распределение на службу, в научные центры, исследовательские миссии и командные суда Содружества. Для многих из вас это начало блестящей карьеры. Для некоторых — начало проблем, которые потом войдут в научные журналы как великие открытия.

По залу прошел нервный смешок.

— Постарайтесь, — добавил профессор, поправляя очки, — чтобы вас запомнили все-таки за открытия, а не за масштабы эвакуационной операции.

Список начали зачитывать по алфавиту.

Никогда в жизни буква «В» не казалась мне такой далекой. Пока распределяли остальных, я успела прожить три короткие, но невероятно насыщенные внутренние жизни.

В первой меня отправили на тихую исследовательскую базу в секторе Аркадии, где я в полном покое анализирую образцы почвы, развожу в лаборатории симпатичные и совершенно не кусающиеся колонии микроорганизмов и иногда выхожу на смотровую палубу с чашкой горячего какао, чтобы смотреть на кольца газового гиганта и чувствовать себя человеком, принявшим в жизни хотя бы одно разумное решение.

Во второй меня взяли в дальнюю полевую экспедицию, где я в первый же день погибла под оползнем, зато открыла новый смертоносный минерал, который меня и убил.

В третьей я почему-то оказалась преподавателем на младших курсах. От ужаса этой картины я едва не перекрестилась старым земным жестом, хотя была воспитана в сугубо светском духе и верила в основном в физику, статистику и тот печальный факт, что станционные автоматы с кофе всегда ломаются именно тогда, когда они нужны тебе как глоток воздуха.

— Аметист Ветрова.

Мое имя ударило по залу громче, чем оно, наверное, прозвучало на самом деле. Я выпрямилась так резко, что хрустнул позвоночник. Надеюсь, это было не слышно в микрофоны.

Профессор опустил взгляд в планшет, его брови слегка поползли вверх.

— Специализация: космобиология, сравнительная экология, космогеология, аналитика планет в зоне обитаемости, — перечислил он. — Итоговый рейтинг: высший сектор. Рекомендации с практики: исключительные.

Я уже любила эти слова. Особенно последние. «Исключительные рекомендации». Красиво. Обнадеживает. Не несет в себе ничего опасного. Наверное.

Профессор поднял глаза, и в его взгляде мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее сочувствие.

— Назначение: военный исследовательский крейсер класса «Аурелиан», бортовой индекс Г-9, позывной «Гелиос-9». Должность: младший аналитик планетарных систем при командующем составе.

Мир на секунду стал очень тихим. Потом очень громким. Потом кто-то слева тихо выругался. Кажется, это была я.

Потому что «Гелиос-9» знал каждый человек, который хотя бы раз в жизни открывал новостную сводку Содружества, профильную статью, военный бюллетень или просто любил легенды о том, как другие люди героически делают страшные, но великие вещи где-то очень далеко от тебя.

«Гелиос-9» находил новые пригодные для колонизации миры, вытаскивал экспедиции из немыслимых катастроф, участвовал в зачистках пиратских коридоров, первым входил в нестабильные сектора. А командовал им адмирал Каэр Тар-Эн — живая легенда с безупречным послужным списком и репутацией существа, способного одним взглядом понизить у человека уровень самооценки до состояния полезного ископаемого.

Я читала о нем статьи. Не по доброй воле — просто о нем писали слишком часто. «Самый результативный исследователь внешних секторов». «Командующий, под началом которого открыто рекордное число биологически активных миров». И мое любимое, от которого по спине бежали мурашки: «Известен исключительной требовательностью к подчиненным». Это был дипломатичный журналистский способ сообщить: если ты ошибешься, он посмотрит на тебя так, что тебе захочется добровольно выйти в шлюз без скафандра и серьезно пересмотреть свои жизненные решения.

— Поздравляю, Ветрова, — сказал профессор. По его лицу было видно, что лично он считает это либо невероятной честью, либо уголовно наказуемым превышением нагрузки на психику молодого специалиста.

Ноги сами вынесли меня к сцене. Я приняла кристалл-метку распределения. Он был теплым. Наверное, от моих пальцев. Или оттого, что в него уже была впаяна моя грядущая паника.

— Профессор… — выдохнула я, когда подошла вплотную.

— Да, Ветрова?

— Это… Окончательно?

Его губы дрогнули.

— Боюсь, в случае с «Гелиосом-9» слово «окончательно» — самое мягкое из подходящих.

— Я рассчитывала на стационарную лабораторию.

— Содружество рассчитывало на ваши мозги.

Замечательно. Когда правительство начинает рассчитывать на твои мозги, это почти всегда означает, что тебе больше не дадут нормально спать.

Я сошла со сцены под шепотки зала, как человек, которому только что торжественно вручили не престижное назначение, а пожизненную подписку на нервный тик.

Дома мама плакала. Папа ходил кругами по гостиной с таким видом, словно собирался лично нанять адвоката и подать протест в Высшее командование Содружества против того, что его дочь отправляется к черту на рога.

Мой младший брат Глеб, которому было шестнадцать и который искренне считал, что эмоции придумали слабые люди, чтобы мешать играть в тактические симуляторы, заявил, что это «вообще-то очень круто», и спросил, смогу ли я привезти ему кусок обшивки с пиратского корабля.

— Я не уверена, что вернусь из первого же рейса с целой гордостью, не то что с обшивкой, — сказала я, с остервенением заталкивая в сумку термобелье.

— Гордость у тебя и так хрупкая, — философски заметил брат.

— Спасибо, родной. Вот ради такого тепла в семье человечество и вышло в космос.

Папа сел напротив меня и взял за руку.

— Ами, — сказал он очень спокойно. — Тебя туда отправили не потому, что больше некого. Тебя туда отправили, потому что ты лучшая на курсе.

— Папа, не надо так говорить. Это звучит так, будто дальше последует трагическая нарезка кадров из моей короткой, но яркой жизни.

Он сжал мои пальцы. Несмотря на то, что он был моим отчимом, папа любил меня безусловно.

— Главное, чтобы твой мозг продолжил работать, когда ты встретишь своего адмирала.

Своего адмирала.

Прекрасно. Уже даже в родном доме это звучало так, словно мне выдали не начальника, а личную стихийную беду.

Зона Златовласки или зона обитаемости — это область вокруг звезды, внутри которой температура на поверхности планеты позволяет воде находиться в жидком состоянии.

Если планета расположена ближе к звезде, из-за высокой температуры вода выкипает и превращается в пар. Если планета находится дальше этой зоны, вода замерзает и превращается в лед. Именно наличие жидкой воды на поверхности считается главным и обязательным условием для зарождения и поддержания биологической жизни. И именно обнаружением таких планет занимается аналитик моей специализации. Это я и собиралась делать на "Гелиосе 9".

Утром космопорт встретил меня слепящим блеском посадочных полос, массивными стальными конструкциями и привычной суетой, в которой люди выглядят особенно маленькими на фоне звездных кораблей. На фоне глубокой черноты космоса, проглядывающей сквозь прозрачные купола терминалов, всё земное казалось игрушечным.

«Гелиос-9» я увидела еще до того, как подошла к нужному шлюзу.

Он стоял в отдельном военном доке. Огромный. Чудовищно, унизительно для моей самооценки огромный. Обтекаемый корпус из темного, поглощающего свет металла перехватывали неоновые контуры. На носу мерцал герб Содружества. Ниже, у стыковочного шлюза, мелкими буквами шло: «Per aspera ad lucem».

Через тернии к свету.

Ну да. Через тернии. Иногда через начальство.

Я поправила идеально выглаженный воротник новенькой формы (темно-синей, с серебристыми кантами научного корпуса) и подошла к посту.

Двое офицеров у входного шлюза проверили мои документы. Один из них, человек, посмотрел на меня с легким сочувствием. Мне это очень не понравилось.

Створки разошлись, и я шагнула внутрь.

Внутренний коридор встретил меня ровным светом, стерильной чистотой и гулом систем. Я сделала шаг. И еще один.

А потом корабль, кажется, почувствовал новое слабое звено в своей пищевой цепочке, потому что где-то справа прозвучал глубокий, совершенно невозмутимый мужской голос:

— Вы опоздали на две минуты сорок секунд, младший аналитик.

Я замерла. Не потому, что фраза была пугающей. В ней было то идеально отточенное холодное спокойствие, с которым обычно сообщают о приближении катастрофы.

Я медленно повернула голову.

И впервые увидела адмирала Каэра Тар-Эна.

Он стоял в пересечении коридоров. Темная, безукоризненно сидящая форма подчеркивала широкие плечи и хищную грацию тела. Серебристо-пепельная кожа отливала холодом стали, по виску тянулся тонкий темный узор терианской пигментации. А глаза — светлые, с вертикальными зрачками — были устремлены прямо на меня с тем выражением, от которого у нормального человека испаряется весь словарный запас.

Он был... красив. Опасно, раздражающе, нечестно красив. И смотрел на меня так, словно я уже подвела его одним фактом своего женского существования на его корабле.

— По официальному времени космопорта я прибыла на четыре минуты раньше назначенного интервала, сэр, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Вы уже не в космопорту, — отрезал он с безупречной точностью. — Младший аналитик Аметист Ветрова. Земля. Выпуск с отличием. Выглядите как человек, которого ветром унесет при первой же высадке.

Вот. Вот оно. Началось.

— Это не мешает мне определять, в какой буре нельзя стоять, сэр, — ответила я, и только после этого поняла, что моя фирменная ироничная дерзость только что царапнула мне горло. Слишком быстро. Слишком остро для первого знакомства.

Тишина. Секунда. Две.

В его светлых глазах мелькнуло что-то едва уловимое. Недоумение? Интерес, который он немедленно захотел задушить?

— Посмотрим, — ледяным тоном произнес он. Развернулся и бросил через плечо: — За мной.

Я перехватила сумку и пошла следом, кожей ощущая: спокойная жизнь закончилась навсегда.