ГЛАВА 17. ЦЕНА РЫВКА И ТЕРИАНСКАЯ УЯЗВИМОСТЬ

То, что случилось у края обрыва, изменило всё. Не только между нами, сорвав последние защитные маски, но и в банальном, жестоком физическом раскладе сил.

Когда сумасшедший коктейль из адреналина и эндорфинов после моего спасения начал спадать, реальность нанесла ответный, сокрушительный удар. Эйфория испарилась, оставив после себя лишь дрожь в коленях и ясное понимание катастрофы. Каэр заставил себя подняться с камней, но я видела, чего ему это стоило. Его костяшки побелели, губы превратились в тонкую линию, а спину он держал неестественно, пугающе прямо. Тот чудовищный, нечеловеческий рывок, которым он выдернул меня из пропасти вместе со всем моим весом и гравитацией, не прошел даром для его сломанных ребер. Умный полимерный корсет выдержал нагрузку, не дав костям пробить легкое, но живые ткани под ним — нет.

— Нам нужно уйти с открытого плато, — сказал он, тяжело, всей массой опираясь здоровой левой рукой на ближайший базальтовый валун. Его голос звучал глухо, с влажной хрипотцой, которая мне категорически не понравилась. — Ветер усиливается. Скоро стемнеет, и здесь мы станем идеальной мишенью для ночного патруля падальщиков или просто замерзнем.

Я подошла вплотную, решительно подставляя свое плечо.

— Обопритесь на меня.

Он посмотрел на меня сверху вниз с привычным, глупым командирским упрямством. В его светлых глазах на секунду вспыхнуло желание отказаться, доказать, что он всё еще неуязвимый ледяной монолит. Но, видимо, боль была слишком сильной, ослепляющей даже для его хваленой инопланетной гордости. Каэр тяжело сглотнул и молча положил тяжелую, обжигающе горячую левую руку мне на плечи.

Мы шли медленно. Мучительно медленно. Я физически чувствовала каждый его судорожный вдох, потому что он отдавался каменным напряжением в его мышцах и судорожной хваткой пальцев на моем комбинезоне. Мое собственное тело ныло от ушибов, вывернутые плечевые суставы горели огнем после висения над бездной, но сейчас это не имело абсолютно никакого значения. В моей голове билась только одна пульсирующая мысль: я должна была найти укрытие до того, как его мощный, но истощенный организм окончательно сдастся болевому шоку и внутреннему кровотечению.

Примерно через час изматывающего спуска по пологому, усыпанному острым щебнем склону, когда небо Вереска уже начало наливаться густой фиолетовой тьмой, я заметила темный провал. Это была неглубокая, сухая ниша под исполинскими, переплетенными корнями поваленного дерева. Само дерево давно окаменело, превратившись в природный, монолитный каменный навес, надежно укрытый от ветра.

— Сюда, — я аккуратно, стараясь не делать резких движений, довела его до укрытия и помогла опуститься на сухую, пористую землю, пахнущую вечерней прелостью.

Каэр тяжело осел, прикрыл глаза и откинул голову на каменный корень. Его обычно безупречная серебристая кожа приобрела пепельно-серый, землистый оттенок и густо покрылась холодной испариной. Я немедленно опустилась перед ним на колени, стянула перчатки и активировала узконаправленный фонарик на своем полумертвом анализаторе.

— Уберите руку, — я мягко, но настойчиво отвела его сведенные судорогой пальцы от правого бока.

Луч света выхватил мрачную картину. Полимерный бандаж всё еще был на месте, плотно облегая грудную клетку, но края разорванной тактической водолазки вокруг него пропитались свежей, влажно поблескивающей кровью. Пятно медленно расползалось. Мой рывок над пропастью стоил ему разорванной мышечной ткани, а возможно, и нового смещения.

— Био-гель закончился еще вчера, — пробормотала я, в отчаянии кусая губы и лихорадочно перебирая содержимое аптечки. Мои руки тряслись. Там оставались только стерильные бинты и слабенький, почти бесполезный против серьезного воспаления универсальный антисептик. — Сэр... Каэр. У вас поднимается температура. Вы горите.

Терианская физиология была сильной. Они выживали в условиях, где человек сдавался за часы. Но даже она не могла вечно бороться с тяжелой травмой, истощением и открытой раной в условиях токсичной, перенасыщенной агрессивными спорами атмосферы Вереска.

— Не суетись, Аметист, — он с видимым трудом приоткрыл глаза. В серебристых радужках стоял тот самый мутный, лихорадочный блеск, которого я так боялась. Он попытался улыбнуться, но вышла лишь слабая, болезненная гримаса. — Жар — это естественный, правильный ответ иммунной системы. Мой метаболизм ускоряется, чтобы сжечь инфекцию. К утру всё стабилизируется.

— Вы не на борту «Гелиоса», где воздух пропущен через десять уровней стерильных фильтров! — мой голос дрогнул, срываясь на злой шепот. Я злилась не на него, я злилась от собственного бессилия, потому что мне было до смерти, до тошноты страшно его потерять. — Здесь каждый ваш вдох — это коктейль из агрессивных спор, грибков и бактерий, которые эволюционировали, чтобы жрать органику! Если начнется полномасштабный сепсис, ваш хваленый терианский иммунитет просто сгорит вместе с вами!

Он вдруг слабо, хрипло усмехнулся, глядя на мое перепачканное сажей и грязью, перекошенное от отчаяния лицо.

— Значит, тебе придется временно взять командование на себя, младший аналитик. Справишься с этой ответственностью?

— Я справлюсь с чем угодно, если вы перестанете умирать прямо у меня на руках! — огрызнулась я, резко отворачиваясь, делая вид, что копаюсь в аптечке, только чтобы скрыть предательски блеснувшие на ресницах горячие слезы.

С наступлением ночи температура на Вереске резко, безжалостно упала. Воздух стал колючим. Я рискнула развести у входа в нишу крошечный, почти не дающий дыма костер из сухих, ломких лишайников и каменного мха, которые машинально собирала по пути. Пламя было слабым, но оно давало хотя бы иллюзию уюта.

Каэр провалился в тяжелое, беспокойное забытье. Жар не спадал. Его мощное тело била мелкая, непрекращающаяся дрожь лихорадки.

Я сидела рядом с ним на коленях, обхватив себя руками, и вглядывалась в танцующие тени. Снаружи шумел чужой, враждебный лес. Раздавались влажные хлопки, далекий визг и шорохи хищников, вышедших на охоту. Именно в эту ночь, слушая эти звуки, я впервые за всю свою жизнь ощутила, что значит быть абсолютно, тотально одной. За моей спиной больше не было мощи Академии. Не было безопасных стен лаборатории. Не было флота Содружества, спасательных дронов Данверса или тяжелых пушек Варга, готовых в любую секунду прийти на помощь по первому сигналу. Была только я, окружающая нас агрессивная, извращенная биосфера планеты-убийцы и сильный, невероятный мужчина, который сейчас медленно, страшно сгорал от лихорадки на холодных камнях только из-за того, что отдал все свои силы, спасая мою жизнь.

Я не могла позволить ему уйти. Не после того, как мы нашли друг друга в этом аду.

Я придвинулась к нему вплотную. Осторожно, стараясь не задеть больной бок, я накрыла нас обоих изорванными остатками аварийного термо-плаща и обняла его так крепко, как только могла. Точно так же, как прошлой ледяной ночью он обнимал меня, закрывая от бури. Я делилась с ним своим крошечным, хрупким земным теплом. Моя рука гладила его по горячим, спутанным от пота и пыли темным волосам, пытаясь успокоить его метания.

А мой мозг тем временем работал на предельных оборотах. Я смотрела в огонь и шепотом, как спасительную мантру, перечисляла про себя химические формулы, клеточные структуры и свойства всех местных растений, которые мы встречали, пытаясь найти в глубоких архивах своей памяти то единственное, что сможет его спасти. Мне нужен был природный антибиотик широкого спектра. Мне нужен был мощный коагулянт. И мне нужен был антисептик, способный убить инфекцию Вереска.

Где-то к рассвету, когда лиловое небо только начало сереть, разгоняя ночные тени, разрозненные куски головоломки сложились в единую картину. Я вспомнила структуру почвы. Вспомнила запах в низине. Я знала, что мне нужно делать. И я знала, куда мне придется за этим пойти, даже если это означало спуститься в самое сердце охотничьих угодий Вереска.