Эпилог

Илья проводит ладонью по моей обнаженной спине, привстает на локте и проходится дорожкой поцелуев по шее вверх к виску.

— Ты мой космос, — шепчет в ухо, и его горячее дыхание обжигает.

Я расплываюсь в улыбке и притягиваю его лицо для поцелуя.

— Я люблю тебя, — шепчу ему, когда мы размыкаем губы.

— Скажи это еще раз.

— Я люблю тебя, Ток. Безумно сильно люблю.

Он улыбается, как довольный кот, и подминает меня под себя. Целует мои ключицы, грудь, заставляя выгнуться от удовольствия. Только этот мужчина способен творить с моим телом подобные вещи и поднимать меня на седьмое небо одними своими прикосновениями.

Мы с Ильей проводим в кровати три дня, вылезая из нее только чтобы поесть или сходить в душ. Но даже туда мы идем вместе. Но на третий день к нам приходит осознание, что за окном есть внешний мир, а мы с Током — не единственные люди на земле. И нам надо что-то делать с нашей дальнейшей жизнью.

— Милая, ты знаешь, что я у тебя безработный? — Говорит Илья, когда мы с ним одеваемся, чтобы выйти на прогулку.

— Милый, я у тебя тоже безработная.

И мы с ним вместе смеемся.

— Ну а если серьезно, Илья, то какие у нас планы на дальнейшую жизнь?

Ток вздыхает.

— Я не хочу возвращаться в «Вижн-Строй». Меня достало это строительство. Оно вообще мне никогда не нравилось. И я тут подумал, что если я единственный сын, то это еще не значит, что я обязан заниматься семейным делом. Может, я чем-нибудь другим хочу заниматься. Чем-нибудь своим собственным.

— Например?

Илья подходит ко мне сзади, когда я застегиваю пуговицы на блузке, и обнимает за талию.

— Я хочу открыть свой ресторан. Как тебе такая идея?

— Отличная идея! — Я поворачиваюсь к нему.

— Правда?

— Да! Илья, ты же так любишь кухню и готовить. Давно бы уже открыл.

На его лице все еще читается сомнение.

— Я ничего не понимаю в ресторанном деле…

— Поймешь. Уж не сложнее, чем строительство. А я вот подумала все-таки попробовать себя в качестве репетитора. Во Владивостоке у меня вроде получалось преподавать. Что скажешь?

И по выражению его лица я понимаю, что ему не очень нравится эта идея.

— Давай ты откроешь собственную языковую школу?

— Ой, Илья, это, конечно, было бы очень круто, но я боюсь.

— Чего ты боишься?

— Я никогда не занималась никаким бизнесом. Я не знаю, как это делать.

— У меня тоже никогда не было ресторана, и я тоже не знаю, как его делать. Рискнем вместе? — И он хитро прищуривается.

Я смеюсь и качаю головой.

— С тобой я готова на любой риск, — и тянусь к его губам за поцелуем.

На следующий день мы с Ильей идем в загс и подаем заявление. Наша свадьба будет в первых числах июля. Потом мы едем к его родителям и объявляем о нашей помолвке. Отец Ильи разговаривает с ним сквозь зубы. Мама нам очень рада, но когда Илья куда-то отлучается, она подсаживается рядом со мной на диван и тихо начинает:

— Ксюшенька, можешь, пожалуйста, поговорить с Илюшей, чтобы он вернулся к семейному делу? Нас с отцом он слушать отказывается, но, может, у тебя получится его убедить…?

— Хорошо, Ангелина Витальевна, я попробую с ним поговорить, — говорю ей с улыбкой.

— Ну, ты только ему не прямо в лоб, а как-нибудь хитренько издалека…

— Да, конечно.

В этот момент возвращается Илья, и его мать от меня отходит.

Естественно, я не собираюсь ни в чем его убеждать. Я хочу, чтобы Илья был счастлив. И если он счастлив, владея рестораном, то я буду только поддерживать его. А строительство его действительно всегда тяготило.

Мы планируем очень скромную свадьбу, буквально для самых близких. Илье есть много кого пригласить, но мы с ним оба не хотим пышного торжества. Мне будет неуютно, что все гости только со стороны Тока, а с моей вообще никого. В итоге у нас набираются 20 человек. Это родственники Ильи, и Самойловы с няней и тремя детьми, включая дочь Максима от первого брака.

После росписи в загсе мы все едем в ресторан-корабль на Москва-реке. На мне длинное белое платье. Не пышное, без шлейфа, но все же очень красивое, а на Илье классический костюм. Он не выпускает мою руку из своей и то и дело целует меня, даже если нам не кричат «Горько!». Я бы могла назвать этот день самым счастливым в своей жизни, но, увы, все-таки не могу…

Абсолютно каждый гость, кроме Самойловых, говоря тост, считает своим долгом пожелать нам с Ильей, как можно больше детей и поскорее. И каждый раз эти слова вонзаются мне словно нож в сердце. Илья под столом крепко сжимает мою ладонь, но мне от этого не легче. А когда Илья отходит к кому-то из своих родственников, ко мне тут же спешит его мама.

— Ксюшенька, дорогая моя, я так рада, что мой сын наконец-то женился. И не просто на ком-то, а на очень хорошей, приличной девушке, — обнимает меня за плечи. — Вы уж с детишками только не затягивайте. Я так внуков хочу!

— Да, Ангелина Витальевна, конечно, — обнимаю ее в ответ и пытаюсь быстро сглотнуть ком в горле. Я не хорошая. Я не приличная. И я не могу родить ей внуков.

Илья не рассказал родителям, кто слил компромат на Токаревых и кто я на самом деле. Он лишь объявил, им что мы расстались, а потом сказал, что помирились. Его родители абсолютно не в курсе того, что было на самом деле. Поэтому его мама такая счастливая сегодня. То и дело достает из сумочки платок и вытирает слезы.

А еще на нашей свадьбе мне очень больно смотреть на Самойловых. Мише уже 7 лет, и в сентябре он идет в первый класс, дочке Максима от первого брака Лизе 3 года, а их с Кристиной общей дочери Ире годик. Эти дети такие забавные. У Ирочки большие синие глаза, как у мамы. Лиза на Максима мало похожа, наверное, она больше в свою мать пошла. У девочки светлые вьющиеся волосы и серые глаза. Но если приглядеться, то черты Самойлова в ее лице все же угадываются. Например, скулы и подбородок, мне кажется, от Максима.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍И только Миша все так же не похож ни на Максима, ни на Кристину. Это темноволосый и кареглазый мальчик. Максим, впрочем, тоже кареглазый брюнет, но все же ребенок совсем на него не похож. Миша, видно, очень любит свою младшую сестренку. То и дело тянется поцеловать в щечку Ирочку, которая сидит на высоком детском стульчике.

А вот с Лизой у них очевидное противостояние. Каждый раз, как няня отворачивается, Миша дергает ее за прядку волос и показывает язык. Маленькая Лиза на удивление не плачет и не жалуется на обидчика, а торопится в ответ стукнуть его кулачком в плечо и тоже показать ему язык.

— Милая, не слушай их никого, — шепчет мне Илья на ухо во время нашего танца.

— Это сложно… — Говорю дрожащим голосом, и это не укрывается от Тока.

— Ксюша, пожалуйста, не расстраивайся из-за этих дурацких тостов. Я люблю тебя такую, какая ты есть. И я всегда буду любить тебя.

— Твоя мама ко мне подошла и сказала, чтобы мы не затягивали с ребенком. Она поскорее хочет внуков.

Илья тяжело вздыхает.

— Не обращай на нее внимания.

— А что мы будем им всем отвечать через год, через два, через три? Они ведь будут постоянно спрашивать: «А когда ребенка?».

— Ксюша, люди все время задают бестактные вопросы! Просто не нужно на них реагировать. Меня, начиная лет с 23, все родственники и друзья родителей мучили вопросом: «Жениться не собираешься?». Теперь они же будут спрашивать: «Когда ребенка?». А если родится ребенок, они будут спрашивать: «Когда второго?». А если, например, будут два мальчика, то обязательно спросят «Когда девочку?». У людей нет понятия о личных границах. Просто не обращай на это внимания и все.

Ток еще крепче меня обнимает, и я опускаю голову ему на плечо. Сейчас я полностью доверяюсь Илье. Наверное, он прав. Просто люди бестактны и не имеют понятия о личных границах. Я раньше по понятным причинам с таким не сталкивалась, но будь я из нормальной семьи и живи я обычной жизнью, наверняка фраза «Замуж не собираешься? Нет? А уже пора» звучала бы в мой адрес часто.

Мы проводим нашу с Ильей брачную ночь в пятизвездочном отеле в центре Москвы с красивым видом на город, а на следующий день улетаем в свадебное путешествие на Мальту. Мне теперь можно ездить за границу, и я сделала себе новый загранпаспорт.

Я показываю Илье это маленькое островное государство и свои самые любимые места на нем. Ему нравится. Мы ныряем с аквалангом, загораем на скалах и ходим по маленьким красивым улочкам. И мы просто невероятно счастливы.

А когда мы возвращаемся в Москву, Илья тут же плотно приступает к открытию своего ресторана. Он ищет помещение в центре, делает там ремонт, сам лично составляет меню, отбирает поваров и другой персонал. Я же с открытием языковой школы решила пока повременить. К тому же Илье довольно часто требуется моя помощь по ресторану. То куда-то съездить, то кого-то встретить, то провести собеседование, если он не может.

Мы с головой уходим в это дело. И вот, спустя три месяца почти бессонных ночей, у нас торжественное открытие. Илья не долго думал над названием и назвал ресторан в честь себя любимого — «Ток». И внутри все отделано в стиле молний и электрических разрядов. Кухня европейская и американская с упором на стейки, бургеры и гриль-блюда. Шеф-повар проходил обучение в США.

На открытии нашего ресторана собирается весь строительный бомонд Москвы. Все так и норовят пошутить на тему того, что Ток бросил отцовский бизнес и пошел в кулинарию. Папа Ильи на открытие не приехал. Он по-прежнему обижен на сына за то, что тот бросил семейное дело. Но зато приехала его мама и снова налетела на меня с вопросами про детей.

— Ксюшенька, ты не беременна еще?

— Нет, Ангелина Витальевна, нам с Ильей пока не до детей.

— Ну вы сильно не затягивайте. Вам обоим уже по 31. Это далеко не 20 лет.

— Да, понимаю…

И спешу поскорее удалиться в туалет, чтобы дать там волю слезам. Илья это замечает, поэтому тут же бежит за мной. Я закрываюсь в кабинке, а он начинает стучать.

— Илья, я хочу побыть одна, — говорю ему сквозь слезы.

— Ксюша, впусти меня, пожалуйста.

— Илья, мне нужно побыть одной, — настаиваю на своем.

— Ксюша, я не уйду. А если ты не откроешь дверь, то я ее выбью.

Нехотя я впускаю его в кабинку. Ток закрывает дверь на замок и тут же притягивает меня к себе. Я утыкаюсь в его грудь и уже не сдерживаю рыданий. Илья ничего не говорит, мягко гладит меня по волосам и целует в макушку. Когда я, наконец, успокаиваюсь, он вытирает пальцами мои слезинки и целует лицо.

— Ксюша, — начинает тихо. — А ты когда-нибудь пробовала лечить бесплодие?

— Нет.

— Почему?

— Мне было не за чем.

— А давай попробуем? — Осторожно интересуется. — Покажем тебя лучшим врачам. Свозим тебя в Америку, в Германию, в Израиль, в Швейцарию… А вдруг получится? Прошло 13 лет с тех пор, как тебе поставили этот диагноз, медицина уже шагнула вперед. Вдруг есть шанс?

У меня начинают подкашиваться ноги.

— А если шанса нет…?

— То ничего страшного. Усыновим кого-нибудь. Или собаку заведем. Знаешь, я ведь всегда мечтал о лабрадоре.

У меня начинается истеричный смех.

— Да, я представляю, как твоя мама обрадуется усыновленному ребенку или собаке вместо внука.

— Ксюша, не обращай на нее внимания! — Очень строго говорит. — Я запрещаю тебе слушать ее бредни. Она сидит целыми днями дома, нигде не работает и сходит с ума. Вот и начинает со скуки доставать людей.

И мы с Ильей обращаемся к врачам. Сначала мы это делаем в Москве. Меня осматривают лучшие доктора, лучшие гинекологи столицы. Прописывают какие-то лекарства, кладут в больницу, делают специальные процедуры, потом предлагают операцию… Но ничего не помогает.

Затем мы едем в Германию. Там врачи говорят совершенно противоположное и ругают московских гинекологов. Мол, они все сказали и сделали неправильно, и надо лечить вот так. Я ложусь в немецкую клинику на два месяца. Илья прилетает ко мне каждые выходные, по будням он в Москве один смотрит за рестораном и готовится открывать уже второй. Первый превзошел все ожидания и быстро стал популярен среди москвичей.

Но и лечение в Германии ни к чему не приводит. Тогда мы обращаемся в Швейцарию, но там врачи говорят ровно то же самое, что и немецкие, и предлагают аналогичное лечение, поэтому мы отказываемся.

Это длится уже больше полугода, а результата никакого нет. Только мне становится еще больнее и еще тяжелее. Врачи хоть и не говорят мне окончательное «Нет», но и помочь никак не могут. В итоге мне все это просто надоедает, и я ставлю Илью перед фактом, чтобы больше не буду ходить ни к каким врачам. Он со мной не соглашается, и у нас случается первый крупный скандал с момента воссоединения.

Сначала мы орем друг на друга, срывая голос, а потом я в слезах бью посуду, а Илья равнодушно на это смотрит. Затем он и вовсе уходит из дома, громко хлопнув дверью. Ток возвращается следующим вечером с щенком лабрадора светлого окраса.

Так у нас появляется пес по кличке Тимоша. Илья так его любит, что чуть ли не ест с ним из одной тарелки и на полном серьезе называет его «сыночком». А у меня от этого только еще больше сердце кровью обливается, и я еще больше начинаю загонять себя в депрессию.

А однажды я проезжала по делам мимо нашего ресторана и решила просто заглянуть к Илье. И мне открылась прекрасная картина того, как Ток о чем-то увлеченно разговаривает с барменом и официанткой, и девушка то и дело норовит прикоснуться к Илье и перетянуть его внимание с парня-бармена на себя.

И в этот момент меня прошибает одна единственная мысль:

«А что если Илья однажды уйдет от меня к девушке, которая сможет ему родить???».

Я ничего не говорю Току, но с того дня меня начинает одолевать просто сумасшедшая, животная ревность и страх потерять его. Я ревную Илью абсолютно ко всем: к официанткам и посетительницам в его ресторанах, к сотрудницам «Вижн-Строя», куда в последнее время Ток стал ездить по просьбе отца, чтобы ввести в курс дела нового вице-президента, к девушкам на фитнесе, куда он ходит три раза в неделю, и даже к прохожим женщинам на улице…

Сначала я ревную про себя, скрываю это. Но постепенно ревность начинается меня душить, и вот я уже обнюхиваю рубашки Ильи на предмет женских духов, взламываю его айфон и читаю смски, постоянно будто невзначай наведываюсь в рестораны… Я даже уже готова засунуть в его новую машину жучок, как вдруг он ловит меня за просмотром содержимого его смартфона.

— Ксюша, зачем ты копаешься в моем телефоне? — Цедит со сталью в голосе. Я смотрю ему в глаза, и у меня внутри все обрывается. Он прожигает меня взглядом, полным лютой злости. — И как ты его включила, если он разблокируется только по изображению моего лица?

— Я взломала его, — говорю тихо и опускаю глаза в пол.

Илья делает ко мне уверенный шаг и рывком поднимает меня на ноги с кровати.

— Я требую объяснений.

Мне нечего сказать, поэтому я молчу, продолжая смотреть в пол. Слезы уже вовсю потекли по щекам.

— Ксюша, или ты немедленно объясняешь мне это, или я прямо сейчас иду подавать на развод.

— Я боюсь, что ты уйдешь от меня к девушке, которая сможет тебе родить. Я видела, как на тебя смотрят твои официантки! — произношу это с дрожью и сгибаюсь вдвое от рыданий.

— Дура! — Восклицает в сердцах и притягивает меня к себе. Напряжение с его тела постепенно сходит, и он начинает меня поглаживать по спине.

— Илья, зачем я тебе? У тебя же могут быть дети… — Рыдаю ему в грудь.

— Замолчи. Я больше не желаю слышать этот бред.

— Это не бред…

— Бред! Ксюша, мне не нужна никакая другая девушка кроме тебя! Неужели ты этого не понимаешь? Я люблю только тебя.

У Тока уходит два часа на то, чтобы меня успокоить. Когда я выхожу из душа и ложусь в кровать, он тут же притягивает меня к себе.

— Милая моя, ну как ты могла подумать, что я тебе изменяю? Ты вообще в своем уме?

— Прости… — Говорю еле слышно. Мой голос все еще ослаблен от рыданий.

Илья мягко целует мое лицо.

— Ксюша, я жить без тебя не могу. Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю.

— Илья, я хочу ребенка, — и одинокая слеза скатывается по моей щеке.

Ток вздыхает и укладывает меня к себе на грудь. Перебирает пальцами мои волосы и о чем-то напряженно думает.

— Давай обратимся к американским врачам, — тихо начинает. — В Лос-Анджелесе есть клиника, в которой рожают все голливудские звезды. Поехали туда.

— Поехали.

Через полтора месяца мы вдвоем летим в Лос-Анджелес. Американские врачи говорят совершенно не то, что российские, немецкие и швейцарские, и назначают абсолютно другое лечение. Мы проводим в Америке три месяца. Илья ездит в Москву раз в месяц проверить дела, и сразу возвращается ко мне. Собаку мы взяли с собой.

Вот только и американское лечение не помогает. У меня по-прежнему не получается забеременеть.

— Скажите, — уже со злостью обращаюсь к мужчине-гинекологу, — я бесплодна окончательно и бесповоротно? У меня вообще ноль шансов?

Он вздыхает.

— Видите ли, в том то и дело, что нет. Шанс есть, просто он очень маленький. Нужно пытаться дальше.

Я ничего не отвечаю, а просто встаю и ухожу из его кабинета.

В Москве мы какое-то время тему лечения перестаем обсуждать, но не на долго.

— Ксюш, я тут почитал в интернете. Израильские врачи разработали новую программу…

— Хватит, Илья! — Перебиваю громким криком. — Я бесплодна. Всё. Точка. У нас никогда не будет детей. Пора уже смириться с этим.

И я отворачиваюсь от него к кухонной столешнице, чтобы скрыть выступившие слезы. Ток стоит у меня за спиной и тяжело дышит. Мне кажется, я затылком чувствую, как он сжимает от злости кулаки.

— Давай усыновлять, — наконец, говорит. И эти слова звучат, как приговор.

А дальше начинается новая проблема. Как выбрать детский дом и, самое главное, как выбрать ребенка?

— Я хочу девочку с голубыми глазами, как у тебя, и с темными волосами, как у меня, — говорю Илье в один из дней, когда мы с ним отдыхаем в гостиной на диване.

Он от меня резко отстраняется и строго смотрит.

— Ксюша, ребенка не выбирают, как арбуз на рынке. Ребенок посылается свыше.

— Родной, Илья. Родной ребенок посылается свыше, а не приемный.

— Приемный тоже!

— И каким же образом нам пошлется свыше приемный ребенок?

— Мы зайдем в детский дом и почувствуем его.

— А если не почувствуем?

— Значит, в этом детском доме нет нашего ребенка, и нужно ехать в другой.

Я ничего ему не отвечаю. А через две недели мы все-таки решаемся переступить порог дома малютки. Директор заводит нас к себе и рассказывает о детях, которые, по ее мнению, могли бы нам подойти.

— Вот к нам недавно поступил мальчик. Он, правда, уже довольно взрослый. Ему 8 лет. Но он из очень приличной семьи был, родители погибли, а родственников не осталось…

— Извините, — перебиваю женщину в летах. — Мы бы хотели, чтобы ребенок не знал, что он усыновленный…

Она с пониманием кивает и приступает к рассказу о детях в возрасте до трех лет. Илья ерзает на стуле по левую руку от меня и то и дело тянется к стакану с водой. Я слушаю монотонную речь женщины и тоже ощущаю себя как-то не очень хорошо.

— Мы можем просто зайти к этим детям и посмотреть на них? — Резко перебивает ее Илья.

— Да, конечно, пойдемте.

Женщина ведет нас коридорами, и когда мы заходим в группу с маленькими детьми, на нас сначала устремляются 20 пар удивленных глаз, а потом эти маленькие человечки подскакивают со своих стульчиков и несутся к нам с криками «Мама и папа!».

Мы с Ильей застываем в полном ужасе и боимся пошевелиться, пока дети хватают нас за ноги, толкая друг дргуа. Две воспитательницы и директриса спешат их от нас оттащить, но они вырываются и начинают плакать.

— Мама, мама!

— Папа, папа!

Они все кричат это в голос, и я просто чувствую, как теряю сознание. Илья это замечает, подхватывает меня за локоть и спешит увести. Он бросает директрисе через плечо «Извините, до свидания», берет меня на руки и несет к машине.

Пока я пытаюсь прийти в себя на переднем сиденье, Илья идет к ларьку неподалеку и покупает сигареты. Он бросил курить сразу после нашей свадьбы, но сейчас даже я бы покурила. Когда Илья возвращается в машину, мы еще долго сидим в полном молчании, пораженные увиденным.

— Поехали в Израиль, — говорю и не узнаю свой голос.

Илья поворачивает ко мне голову, пристально смотрит, а потом заводит автомобиль. Приехав домой, мы тут же покупаем билеты в Тель-Авив и связываемся с клиникой, про которую Ток читал в интернете.

Израильские врачи говорят мне не то, что американские, немецкие и российские. У них свои новые версии и свои новые методики лечения. А я уже даже не слушаю, что говорят эти доктора. Просто тупо пью лекарства и хожу на процедуры, даже не вникая в их смысл. Хотя поначалу я тщательно пытала врачей. Но сейчас мне уже абсолютно все равно.

Мне нужно лежать в Израиле два месяца. Илья остается в Москве, так как сейчас у него готовится открытие уже третьего ресторана. Ко мне в Тель-Авив он прилетает раз в две недели на несколько дней.

А мне тут настолько тоскливо и паршиво, что хочется выть. В итоге в один из дней я забиваю на процедуры, беру напрокат машину и рано утром уезжаю в Иерусалим погулять. По дороге пытаюсь вспомнить, когда я последний раз была в церкви, и понимаю, что никогда. Шпионам с их образом жизни не до Бога.

Я не была раньше в Иерусалиме, и в первую очередь он меня поражает обилием национальностей и религий. А чем больше я хожу по городу, тем больше я ощущаю, насколько это место святое. Кажется, что Бог здесь везде.

Я провожу очень много времени в Храме Гроба Господня, смотрю каждую святыню. Потом я направляюсь к Стене Плача и тоже провожу возле нее много времени. Я сама не знаю, как так выходит, что я начинаю просить у Бога прощения за все свои грехи. Просто это раскаяние вдруг начинает из меня литься.

Я стою у Стены Плача, прислонившись к ней лбом, и прошу только одну вещь: простить меня. Я даже не прошу ребенка. Слезы градом текут по лицу, но в этом месте невозможно не плакать. И когда у меня уже заканчиваются слезы, когда последняя слезинка вытекает из глаза, скатывается по лицу и срывается на землю, я чувствую невероятное облегчение. И искупление.

Вечером я возвращаюсь в Тель-Авив, а через три дня ко мне приезжает Илья. Я не рассказываю ему о своей поездке в Иерусалим и о том, что после нее я чувствую себя будто возрожденной из пепла. Илья не очень верующий, а если узнает, что я пропустила процедуры, будет ругаться.

Илья уезжает, а через три недели и я возвращаюсь в Москву. Израильские врачи так же, как и все предыдущие, лишь развели руками, сказав, что «шанс есть, но нужно пробовать дальше».

Проходят три месяца, и у меня не идут месячные. Сначала я не обращаю на это внимания, но когда задержка уже 10 дней, на дрожащих ногах я иду в ближайшую аптеку и покупаю там сразу три теста на беременность разных марок. И когда они все три показывают положительный результат, я сползаю по стенке в ванной. И так и сижу на полу в слезах, пока Илья не возвращается с работы.

— Милая, я дома! — Кричит мне из прихожей и захлопывает дверь.

А у меня нет сил ни встать, чтобы встретить его, ни просто чтобы крикнуть что-то в ответ.

— Ксюша, ты где? — Кричит, сворачивая в коридор. Видит свет в ванной и идет на него. — Милая, что случилось!? Почему ты плачешь!? — Тут же бросается ко мне на пол.

А я все еще не могу говорить. Я обвиваю его шею руками и крепко к ней прижимаюсь.

— Милая моя, не плачь. — Гладит меня по спине. — Я уверен, что мы найдем выход. Еще японская медицина очень сильная. Я прочитал в интернете, что в Токио есть клиника…

Я все же нахожу в себе силы от него отстраниться и широко улыбаюсь сквозь слезы.

— Илья, я беременна, — шепчу севшим голосом и протягиваю ему тест.

До него не сразу доходит смысл моих слов. Сначала он широко распахнутыми глазами смотрит на меня, потом на тест, потом снова на меня. Когда Илья все-таки осознает сказанное мною, он тут же сгребает меня в охапку и крепко к себе прижимает. А через минуту я чувствую на плече его слезы.

Мы не говорим о моей беременности абсолютно никому, даже родителям Ильи. К сожалению, она протекает тяжело, поэтому уже на третьем месяце я ложусь в больницу на сохранение. И так и лежу в ней до самых родов. Ангелина Витальевна недоумевает, куда я пропала, Самойловы тоже мучают Илью. Но мы молчим, как партизаны.

А я все девять месяцев не могу поверить, что это правда. Я хожу, сижу и сплю, только обнимая свой живот. Илья навещает меня в больнице каждый день, целует мой живот, держит меня за руку и даже не пытается скрыть выступающие на глазах слезы. И, конечно, Ток хочет присутствовать на родах.

Дождливым октябрьским днем, спустя больше четырех лет после нашей свадьбы, у нас рождается сын по имени Илья.

Конец